Она мучилась, так как не могла представить себе реальное положение Герберта. Вот Германскую Юго-Западную Африку она в той разлуке с Гербертом живо себе воображала, ведь он так ярко описывал все в своих письмах, а полевая почта работала надежно и доставляла письма регулярно. Из Аргентины и Карелии он писал довольно редко, зато потом, вернувшись, много рассказывал об этих землях; так было и после его возвращения из Бразилии и с Кольского полуострова, из Сибири и с Камчатки. Но Арктику Ольга не могла себе представить – или намеренно избегала этих мыслей? Снега и у них тут зимой хватало, и ледоход она видела на Немане, и скованный льдом Куршский залив. Но ледяные пустыни, глетчеры, айсберги, белые медведи, моржи и люди в толстых меховых шубах, стоящие в героических позах рядом с санями, лыжами и ездовыми собаками, – газетный художник сделал из фотографий лаконичные рисунки с тонкими черными линиями. На взгляд Ольги, они напоминали карикатуры. Как будто арктическая экспедиция – это повод для шуток! И упреками она себя изводила совершенно всерьез. Ну почему она никогда не обсуждала с Гербертом его проекты и планы, почему никогда не высказывала сомнений? Почему она никогда не пыталась его отговорить? Она радовалась, видя его воодушевление, живой блеск его глаз, как будто он ребенок, как будто все это – детская игра. И вот игра погубила четыре жизни. А может быть, и восемь, если Герберт и его товарищи не вернутся.
23
Германия объявила войну России. Русские заняли Тильзит, через некоторое время – оставили. Люди стояли на улице и прислушивались к грому пушек – шло сражение при Танненберге. Потом война откатилась на восток, и жизнь в деревне снова вошла в привычную колею. Осенью – сбор урожая, молотьба, вспашка на зябь, весной – удобряли, боронили, сеяли, а военным летом 1915 года пололи сорную траву, мотыжили, обирали колорадских жуков на картофельных полях – все как в мирное время.
Вот только мужчин в деревне не стало, а многие жены и матери носили траур. Остались старики и мальчишки, на их плечи легла вся работа, которую раньше делали мужчины. Ольгиным друзьям из соседней деревни повезло. Хозяин вернулся с войны, он потерял левую руку, но все-таки он вернулся. Жена ходила по деревне, сияя от радости, хотя, вообще-то, не хотела похваляться своим женским счастьем.
Ольга уже ни на что не надеялась по-настоящему. С отъезда Герберта прошло два года, и лишь мечтанием могло быть то, что Герберт на Шпицбергене продержался дольше, чем те датчане в Гренландии, – когда это мечтание настигало Ольгу, она немедленно гнала его прочь. Но смерть Герберта – нет, это тоже было нереально. Она думала о нем, говорила с ним, и все было ничуть не иначе, чем во время его прежних долгих путешествий, когда она думала о нем, и говорила с ним, и вспоминала его. Она уже давно научилась жить в разлуке с Гербертом, ведь уезжал он часто и отсутствовал подолгу. И у нее не было ощущения, что их последняя разлука слишком уж затянулась.
Но хотя он и не исчез из ее жизни, массовая гибель солдат во Франции в конце концов заставила Ольгу осознать смерть Герберта. От подруги по учительской семинарии пришло письмо, она писала о смерти двух своих младших братьев и о гибели их товарищей в крупных сражениях на Марне, во Фландрии и Шампани. Прочитав письмо, Ольга подумала: идет истребление нынешнего молодого поколения, с ним погибает и Герберт. Она не могла вообразить себе Герберта среди льдов. Ей легко было представить, как Герберт бросается в атаку, одну из тех, о которых писали газеты, – молодые бойцы шли на смерть храбро и радостно.
Осенью умерла от истощения бабушка Ольги. Она жаловалась на боли в животе, день ото дня худела, но не захотела переехать к Ольге, чтобы та за ней ухаживала: хочу, мол, умереть в своей постели. Соседи, часто заходившие проведать старушку, однажды утром нашли ее мертвой.
Когда Ольга приехала, гроб с бабушкой уже стоял в церкви. Ольга села рядом и провела всю ночь в бдении у гроба. С вечерних сумерек и до утренней зари просидела она рядом с женщиной, которая взяла ее к себе и вырастила, однако так и не полюбила. Ольга горевала не о том, что было между нею и бабушкой, а теперь вот миновало, она горевала о том, чего у них не было. Она печалилась и о непрожитых жизнях погибших на войне молодых мужчин, и о жизни, которую она никогда не проживет с Гербертом. Впервые все стало реальным: утрата, прощание, боль, скорбь. Она расплакалась и долго-долго не могла успокоиться.
24
Она по-прежнему учила детей в своей деревне, потом по Версальскому договору земли к северу от Немана были отторгнуты от Германии и перешли под управление Франции, а в 1923 году были аннексированы Литвой. Тогда Ольга стала работать в деревне на южном берегу Немана.
В те годы ее радостью был Айк. Смышленый мальчуган, он изобретательно и ловко мастерил разные поделки, построил себе лодку и деревянный самокат, вместе с тем он любил мечтать, а рассказов о дальних странах и широких морских просторах просто не мог наслушаться. Когда, прочитав Джонатана Свифта, он взялся за Даниеля Дефо, Ольга стала рассказывать ему о путешествиях Герберта, о Германской Юго-Западной Африке, об Аргентине и Карелии, о Камчатке и Сибири. Но о Шпицбергене Ольга не могла и не хотела говорить, как и о том, что Герберт пропал без вести.
В ее рассказах Герберт представал настоящим героем – не молодым провинциалом из Померании, который, переоценив свои силы, погиб от холода, а отважным искателем приключений, которого неудержимо влекли просторы и дали, который никогда не сдавался, стойко переносил величайшие трудности и не отступал перед величайшими опасностями. Герберта, который в глазах света погиб, потерпев неудачу, Ольга пыталась хотя бы одному человеку обрисовать его таким, каким он сам себя видел и каким хотел представать в глазах других людей. Она словно начисто забыла все, в чем раньше упрекала себя. Позднее она спохватилась – не дай бог, Айк заблудится в жизни так же, как Герберт, – Герберт ведь заблудился и в конце концов погубил и себя, и своих спутников. Но спохватилась поздно – она уже не имела влияния на Айка.
Благодаря своим способностям он выбрался из деревни: окончив деревенскую начальную школу, поступил в тильзитскую гимназию, затем уехал в Берлин, окончил архитектурный факультет Технического университета. Ольга иногда приезжала повидаться с ним и всякий раз восхищалась: высокий, белокурый, голубоглазый, с открытым лицом, стройный, по-спортивному подтянутый, обходительный. Вскоре он стал получать награды за свои проекты, построил универсальный магазин в Галле, отель в Мюнхене, здание германского консульства в Генуе и на много лет осел в Италии. Однажды она приехала к нему. Он показал Ольге Рим и представил ей свою подругу – эта молодая женщина, еврейка, тоже занималась строительством, она была еще обходительней и, чего Айк, похоже, не замечал, умнее его самого. Ольга прониклась к ней симпатией, надеясь, что Айк уж как-нибудь стерпится с превосходством своей подруги, и вообще было бы хорошо, если бы они поженились. Но Айк вдруг перестал упоминать о подруге в своих письмах.
Летом 1936 года Айк вернулся в Германию, вступил в НСДАП и в СС. Он разглагольствовал о немецком жизненном пространстве на территории от Немана до Урала, о черноземных почвах и просторах зеленых степей, о бескрайних пшеничных полях, простирающихся до самого горизонта, о гигантских стадах коров. В стране, созданной его фантазией, стояли немецкие военные поселения, а вообще земля оставалась безлюдной: работники, которые все же были нужны – как нужны волы, чтобы тянули плуг, или лошади в упряжке, – в его мечтах появлялись неизвестно откуда утром и неизвестно куда исчезали вечером. А он, верхом на коне, свысока командовал этим преображением славянского убожества в германское великолепие.
У Ольги это не укладывалось в голове. Ведь она же из года в год наблюдала за его интересами, его чтением, его любимыми занятиями, она обо всем говорила с ним, во всем его поощряла. А теперь – вот это? Как же он мог так переиначить и исказить все, во что она верила и чем жила? Ей даже в голову не приходило вступить в партию социал-демократов, но она всегда голосовала за ее кандидатов. Она с любовью вспоминала Веймарскую республику, в которой учителя пользовались бóльшим уважением, чем прежде, в империи имели больше прав и лучше зарабатывали. Ольга состояла в совете Всегерманского Союза учительниц вплоть до того дня, когда Союз, не дожидаясь идеологического «выравнивания»[17], принял решение о самороспуске. Национал-социализм она отвергла сразу – опять подавай им не в меру большую Германию, хотя еще Бисмарк это задумал и таки сделал ее великой! Значит, за Первой мировой войной последует вторая.
Она попыталась открыть Айку глаза, развеять его бредовые фантазии. Ну какое там земледелие и животноводство? Он же в детстве куда больше любил мастерить или книжки читать, чем помогать в поле и стойле! А когда был студентом – у него же и герань засохла, и кошка сбежала! Он же сам выбрал архитектуру, а не сельское хозяйство! С чего ему вообще это взбрело – просторы до самого горизонта и безлюдные пространства, от востока до запада, где никого и ничего нет? Ведь там живут люди, а в Германии хватает своей пшеницы и своих коров. Но она до него не достучалась. Он обходился с ней мягко-снисходительно, так разговаривают со стариками, отставшими от времени и уже не понимающими его знаков.
Летом на каникулах у Ольги поднялась температура, она подумала, что подхватила грипп, прилегла, заснула, а наутро проснулась глухой. Доктор перепробовал разные средства, позднее Ольга усомнилась: должно быть, сам доктор и не верил в возможность излечения и просто постепенно приучал ее к мысли, что она теперь глухая.
Ей было пятьдесят три года, из школы ее уволили. Дирекция и так собиралась от нее избавиться. Она не вписывалась в новые времена. По своей воле Ольга никогда бы не оставила работу учительницы, но так уж пришлось. Впрочем, она уже довольно давно поняла, что нацисты ее выгонят, и с тех пор, как поняла это, школа становилась для нее все более и более чуждой. Она отдала школе тридцать с лишним лет – ну, пожалуй, и хватит.
В Бреслау была школа для глухих, которая славилась своими успехами. Ольга поехала туда, и поскольку она всю жизнь учила детей речи и сама отличалась богатой речью с большим запасом слов, то в совершенстве выучилась читать по губам. Окончив школу для глухих, Ольга была бы не прочь остаться в Бреслау, деревенской жизнью она нажилась уже достаточно. Но все-таки уехала, так как жизнь в деревне дешевле. Ольга была одаренной и умелой портнихой, еще в учительской семинарии она все платья шила себе сама. Теперь она нашла заказчиц в Бреслау, у некоторых она работала на дому, у других брала заказ, шила дома и через пару дней относила готовые вещи заказчицам. В город ездила на поезде, час в один конец.
Она смирилась со своей жизнью. Стряпала, читала, работала в саду, ходила на прогулки, иногда к ней приезжали погостить бывшие ученицы и ученики или друзья из неманской деревни и их дети. И Айк. Каждый день она замечала, как не хватает ей музыки. Ведь в школе она пела с детьми, в церкви руководила хором и играла на органе, она любила и концерты, на которые иногда выбиралась в Тильзит. Теперь она читала партитуры и в воображении воссоздавала музыку, но это была жалкая замена. Она всегда любила звуки природы, голоса птиц, шум ветра, плеск морских волн. Ей нравилось просыпаться летом под кудахтанье кур, а зимой под звон церковных колоколов. Одна радость все же была – теперь она не слышала громкоговорителей. При нацистах мир стал крикливым, они везде понавешали репродукторов, из которых день-деньской гремели речи, лозунги, призывы, военные марши, от них некуда было деться. Но если и есть такая дрянь, которую ты рад не слышать, то из-за этого ты все-таки не хотел бы не слышать и чего-то хорошего.
25
В силезскую деревню, где жила Ольга, война пришла лишь в феврале 1945 года. Бургомистр успокаивал и призывал людей никуда не уходить, пока однажды сам не исчез. Ольга не слышала приближения фронта, но это слышали другие, и она сделала то же, что другие, – сложила вещи в чемодан и отправилась в путь. Видя военных на грузовиках и танках, она отбегала от дороги, видя летящие чуть не над самой землей самолеты, пряталась в придорожной канаве. В поезд, на который она в конце концов села, попала бомба, паровоз взорвался.
В толчее и суматохе на дороге, среди грохота и лязга танковых гусениц, пронзительного воя самолетов и треска пулеметов, среди беженцев, в панике метавшихся и искавших укрытия, среди криков раненых, взрыва, когда разорвало паровозный котел, среди злобного рева и грохота войны Ольгу окружал кокон полнейшей тишины. Паника людей была беззвучной – она видела разинутые рты, но из них не вырывался крик, в полной тишине мчались по дороге танки, самолеты, точно серые тени, скользили над толпой беженцев, пулеметные очереди прочерчивали линии на земле, поднимая фонтанчики пыли, а когда попадали в кого-то, человек беззвучно, покорно валился наземь или вдруг вскидывался над краем канавы; когда взорвался паровоз, в небо бесшумно взмыл великолепно-яркий огненный шар.
После взрыва и крушения поезда Ольга, как и другие, дальше пошла пешком. И тут начался снегопад. Вначале тихо порхали редкие хлопья, их никто и не заметил. Но затем густо повалил снег, тяжелый и влажный, вскоре его стало по колено. Каждый шаг давался с трудом, каждый шаг был мучителен. И поднялся ветер. Там, где дорога выходила из лесу и пересекала открытые пространства, ветер швырял в лицо снег, словно пригоршни иголок. Когда стемнело, впереди по-прежнему не видно было ни домов, ни огней, и многие перестали бороться. Отойдя в сторону, они опускались на снег под деревом или у пригорка, ложились на бок или навзничь, подсунув под голову рюкзак, точно укладываясь спать. Ольга читала, что замерзающие, устав до изнеможения, садятся где-нибудь, прислонившись к стволу дерева, чтобы немного отдохнуть, перестают ощущать холод и засыпают мертвым сном; читая об этом, она думала: вот, должно быть, хорошая смерть. Теперь она видела лежащих, а спят они или уже умерли, это было не важно. Они смирились. Они как бы манили Ольгу – ложись с нами, ложись с Гербертом, он тоже умер в снегу! Но при мысли, что Герберт мертв, Ольгу охватила ярость: эта глупая смерть при переходе по какому-то острову, где никто не хочет жить, или на каком-то морском пути, где никто не хочет водить корабли, или даже на пути к Северному полюсу, – да какая бы там цель ни втемяшилась Герберту в глупую голову! От ярости сил у Ольги прибавилось, она зашагала дальше. Нет, она не хотела умереть такой смертью, какой умер Герберт.
Ольга в потоке беженцев шла на запад, шла пешком, ехала на телегах, на грузовиках, на поезде. Другие уж, наверное, знают, куда идти, решила она, а еще она думала: если другие сбились с пути, то ей и подавно не найти дороги. К моменту капитуляции рейха она одолела немало – перешла Эльбу, потом Майн и добралась до города на берегу Неккара. Он не был разрушен, и здесь, после многих городов с разбитыми, сожженными, рухнувшими домами, со сгоревшими деревьями на улицах, в садах и парках, с полями развалин, где над кучами щебня торчали печные трубы или церковная колокольня или виднелась крыша бункера, с подвалами, куда люди прятались, юркнув, точно крысы, Ольга почувствовала: вот и пришла.
В службе по размещению беженцев ей выделили комнату, и всего за день она устроилась, разложив свои скудные пожитки, потом с радостным удивлением осмотрелась в городе. Проходя по главной улице, она заметила ателье фотографа и, недолго думая, зашла. На том снимке запечатлена крепкая женщина с чистым открытым лицом, с морщинками возле глаз и от носа к уголкам рта, у нее сосредоточенный взгляд и решительная линия губ. Белые, еще густые волосы стянуты узлом на затылке, та же прическа, что и на девичьей фотографии, сделанной накануне конфирмации. Теперь на Ольге черное платье с белым воротничком, не закрытое, с небольшим вырезом. Она стоит, ни к чему не прислоняясь, ни на что не опираясь, свободно, опустив правую руку и прижав к груди левую, ее поза исполнена достоинства. Ни малейшего напряжения или скованности нет в ее лице и во всей статной осанке, невозможно догадаться, что она глухая.
Она была аккуратной и работящей портнихой, так что вскоре у нее было предостаточно заказов, но, кроме них, не было никаких контактов с людьми, после бегства ее жизнь стала еще более одинокой, чем прежде. Предпринятые ею через Красный Крест розыски друзей, когда-то живших на Немане, остались безуспешными. Она интересовалась историей и политикой, регулярно, внимательно читала газеты, брала книги и партитуры в публичной библиотеке. Она открыла для себя мир кино и привыкла сама додумывать, о чем говорят актеры, если не удавалось прочесть слова по губам.
Она обшивала многие семьи, пока в начале пятидесятых годов после некоторых проволочек – из-за утраченных документов и уничтоженных архивов – не начала получать маленькую пенсию, назначенную ей как бывшей учительнице народной школы по ведомству образования Пруссии. С тех пор она шила только для нашей семьи, так как у нас она всегда чувствовала себя желанной гостьей; этого приработка в придачу к пенсии ей вполне хватало на жизнь.
Часть вторая
1