Я смотрел на фройляйн Ринке и пытался представить себе, какой она была в возрасте Эмилии, девушки, в которую я тогда был влюблен. Она упомянула, что не красилась, – Эмилия тоже не красилась. Она одевалась просто – так же и Эмилия. Фигура у нее более плотная, чем у Эмилии, лицо круглее, волосы светлее, – я попытался свести эти черты в единый образ, но цельного портрета не получилось. А фотографию, на которой она вместе с Гербертом и Викторией накануне конфирмации, я впервые увидел много позднее.
Мне понравилось то, что Ольга и Герберт долго встречались, прежде чем стали близки. Эмилия была недотрогой, и мне пришлось долго упрашивать, пока она наконец не согласилась пойти со мной в кино. Год прошел – лишь тогда она впервые поцеловала меня, легко, едва коснувшись губами моей щеки, и тут же вскочила в трамвай и уехала. На следующем свидании я после кино обнял ее за талию, она подняла голову, и мы целовались, стоя на трамвайной остановке, пока не подошел трамвай. Мы и потом ходили в кино, театр или на концерты, но главным были поцелуи на обратном пути, в пустом и темном школьном дворе, в парке за церковью, у реки. Мы целовались так, что распухали губы.
Мы скрывали свою любовь от родных и друзей. Мы хотели сохранить ее лишь для нас двоих. Но когда Ольга рассказала мне о том, как Герберт не смог пригласить ее на встречу Нового года и ей не пришлось побывать на празднике, наша с Эмилией скрытность стала казаться мне чем-то вроде предательства. Хайди Брюль[22] пела: «Не расстанемся мы никогда, будем вместе мы с тобой всегда», – эти слова я тихонько напевал, когда вечером, проводив Эмилию, шел домой. Я представил Эмилию моим несговорчивым родителям и любопытным сестрам и брату, а также друзьям и фройляйн Ринке. Через два года Эмилия, бросив меня, сошлась с каким-то студентом, и все меня утешали: она, конечно, милая девушка, но… Тут у каждого находилось свое объяснение, почему мы с ней не пара. И только у Ольги никакого объяснения не было: «Жизнь, – сказала она, – это череда потерь, и пора бы уж научиться принимать это спокойно».
6
Когда я был уже в старших классах, я, придя из гимназии, не уходил из дома, если фройляйн Ольга сидела у нас и занималась портновской работой. Я варил нам кофе, а она рассказывала об учительской семинарии, о своей первой школе в Померании, о следующей, в деревне на Немане, о том, каким было отношение к учительницам при Вильгельме и в Веймарской республике, а также о своей активной работе в Союзе учительниц. Она рассказывала о путешествиях Герберта и днях и неделях, которые они с ним провели вместе.
«У нас было побольше терпения, чем у вас нынешних. В наше время многие разлучались на месяцы, даже годы, а встретившись после разлуки, недолго были вместе. Мы научились ждать. Сегодня вы летаете, ездите, говорите по телефону, вот вам и кажется, что другой человек в любой момент находится в вашем распоряжении. Если это любовь, то другой человек никогда не бывает в твоем распоряжении».
Хотя фройляйн Ринке вспоминала о разлуках с Гербертом спокойно, но о его стремлении в бескрайние просторы по-прежнему отзывалась неодобрительно. В молодом Герберте это желание умчаться в дальние дали умиляло, но у зрелого человека Герберта она находила его абсурдным.
– Пустыня! В песчаной пустыне он собирался рыть колодцы и строить фабрики, а в ледяной пустыне – исследовать Северный морской путь на восток и покорить полюс! Такие великие замыслы, что дальше некуда, но все это только на словах! В пустыню он стремился не для великих дел, а чтобы в ней затеряться. Он бежал от себя, чтобы затеряться в бескрайнем просторе. Но простор – это пустота. Он хотел затеряться в пустоте.
– А вы спрашивали, почему он…
– Ах, мальчик… – так она меня называла, – ах, мальчик, до того ли нам было, чтобы разговаривать о таких сложных вещах. Когда мы были вместе, когда наконец-то выдавался случай побыть вместе, он все время был в беспокойстве. Беспокойство никогда его не покидало. В душе он все куда-то мчался, что-то гнало его, бесконечная гонка, и я должна была поспевать за ним, чтобы не отстать! Разве ж на бегу хватит дыхания, чтобы толком выразить то, что хотела сказать. – Она покачала головой.
Теперь, рассказывая о Герберте, она уже не умалчивала о том, что он погиб в плохо подготовленной и плохо проводившейся арктической экспедиции. Она не умолчала и об истреблении племени гереро, говорила и о Первой мировой войне, о том, что Герберт непременно отправился бы искать смерти на войне, если бы уже не нашел свою смерть во льдах Арктики. Она говорила и о Второй мировой. По ее убеждению, роковой поворот истории начался с Бисмарка. Это он взгромоздил Германию на громадного коня, на котором ей было далеко не ускакать, и с тех пор так и пошло, что немцы все время замахиваются на что-то великое. Бисмарк, положим, не придавал значения заморским колониям, однако Ольга считала, что именно он в ответе за фантастические колониальные бредни, которыми забивал себе голову Герберт, Бисмарк был в ответе и за арктические химеры Герберта, и за фантазии Айка о жизненном пространстве, и за мировые войны. По ее мнению, послевоенное восстановление Германии, «экономическое чудо», на деле отдает тем же стремлением к небывалому величию.
Ничего подобного не говорилось в школе на уроках истории, когда шла речь об образовании империи; также я впервые слышал о том, что в Германии все, что ни возьми, отдает стремлением к величию. Опять-таки я не знал, как должен относиться к тому, что желанием Герберта было затеряться, уйдя в пустоту, в Ничто. Мне самому было знакомо ощущение, что на свете не существует ничего такого, к чему стоило бы стремиться и чему отдавать свои труды, свою веру и любовь, действительно получая от этого удовлетворение. Это ощущение, но превратившееся в философию, и есть нигилизм, думалось мне. Но у Герберта его стремление к Ничто было, по-видимому, чем-то другим.
7
В последние годы, когда фройляйн Ринке еще приходила к нам, она порой шила что-нибудь, но чаще просто сидела за швейной машинкой, не работая. Случалось, она бралась подшить какой-нибудь подол, да все строчила и строчила, не замечая, что уже вышла за край материи, – нитки перепутывались, и она сидела, печально и растерянно уставившись на эту кудель. Или, уже вдев нить в иголку, откладывала шитье и, уронив руки на колени, смотрела в окно, на улицу, хотя ничего там не происходило. Или засыпала, низко опустив голову, потом просыпалась оттого, что заболела шея. «Пора вам подыскать себе другую портниху».
Но времена домашнего шитья миновали. Мой брат уже не вырастал из рубашек и штанов, которые после небольшой переделки донашивал я. Моя бережливая матушка нашла комиссионный магазин, где полно было подходящих для меня вещей, и портниха стала не нужна. К тому же мои сестры уже покинули родительский дом и жили отдельно, а вслед за ними и я, как только окончил школу.
Видя, что нашей фройляйн Ринке тяжело работать, мы думали, все дело в том, что она состарилась и устала. А она, перестав работать, наоборот, воспрянула духом, как будто, распростившись с шитьем, она разом стала свободной. Теперь она могла пожить для себя.
Много лет промыкавшись по съемным углам, она наконец получила собственную квартиру на пятом этаже, в доме, построенном жилищным товариществом: две маленькие комнатки, балкон, кухня и ванная. Рядом с ее домом была товарная станция железной дороги, и фройляйн Ринке полюбился открывавшийся с балкона широкий вид на убегающие вдаль рельсы, старую будку путевого обходчика и старую водонапорную башню. Летом она сидела на балконе, где устроила крохотный садик, посадив цветы в длинных ящиках.
Она наконец могла читать все, что ей уже давно хотелось прочесть: классику и современные книги, романы, стихи, рассказы о женских судьбах, книги о слепых, глухих и глухонемых, книги по истории Германской империи и Веймарской республики, а также читать ноты тех пьес, которые она когда-то играла на органе, и других, которые не играла, но хотела бы играть. Она ходила в кино, смотрела картины, выбирая те, где поменьше диалогов и побольше действия, – фильмы-балеты, боевики, вестерны. Она по-прежнему голосовала за социал-демократов, первого мая ходила на демонстрации профсоюзов, по праздникам – в церковь.
Раз в две-три недели моя мать приглашала ее на воскресный обед, я привозил ее к нам, потом отвозил домой. Один родственник подарил мне старенький «опель», который у него не приняли в счет оплаты нового автомобиля. И в другие дни я иногда заезжал за ней, и мы куда-нибудь отправлялись: в кино, на выставку, или в музей, или обедать в ресторане. Дед и бабушка, у которых я проводил свои самые счастливые каникулы, умерли, я очень любил обоих и раньше часто к ним ездил. В моей жизни зияла брешь, кто-то должен был занять их место.
Фройляйн Ринке любила ездить со мной в художественные музеи разных городов нашей округи. И смотрела всегда на одни и те же картины. Это была живопись времен ее юности, тех лет, когда она открыла для себя искусство. Ансельм Фейербах[23] и Арнольд Бёклин, импрессионизм, экспрессионизм. Одной из ее любимых была картина Эдуара Мане «Расстрел императора Максимилиана»[24].
– Почему вы так любите эту картину?
– Этот император был легкомысленный и несерьезный человек, но мы его жалеем. Художник осуждает политическую авантюру Наполеона III, однако, пытаясь критиковать, лишь превозносит ее. А сама картина эта столь велика, что могла бы вместить и нас.
Иногда во время наших прогулок мы неожиданно натыкались на что-то из прошлого Ольги. Перед витриной канцелярского магазина она вспомнила о вечном пере фирмы «Зеннекен». «Во время бегства у меня украли его, вместе с часами и кольцом. Не русские украли – немцы. Но мне еще повезло. Другие беженки пострадали больше». Когда мы бродили по рынку, навстречу попался мужчина с собакой, и Ольга остановилась и долго смотрела на этого пса, черного бордер-колли с белым «воротником» и голубыми глазами. «Вот точно такая собака была у Герберта». Она протянула ладонь, пес ее обнюхал, затем позволил себя погладить. Однажды, когда мы возвращались из кино, светила полная луна, казавшаяся необычайно большой. И тут Ольга вспомнила школу: «Мы пели с детьми „Леса давно уснули…“, но гораздо красивей другая песня: „Луна взошла, сияя…“ Да, на ее тексте я тоже сумела бы всему их научить».
Однажды, после поездки на гору Людвигсхеэ, мы сидели в кафе, на террасе, разговаривали, и вдруг Ольга замолкла на полуслове, пристально глядя на пожилую пару, сидевшую за одним из столиков: она с белыми волосами, полноватая, он лысый и худощавый, оба хорошо одеты. Ольга встала, сделала несколько шагов в их сторону, остановилась. Она стояла, как всегда, держась очень прямо, но спустя миг опустила голову и вся как-то поникла. Я вскочил, но она махнула мне рукой, мол, не беспокойся… Только сказала, что хочет уйти.
– Что случилось-то? – Я задал этот вопрос, когда мы уже сели в машину.
Она ответила не сразу, а лишь когда я подъехал к дверям ее дома.
– Та женщина – Виктория… Капризный ротик… высокомерный взгляд… – И она рассказала о том, как Виктория пыталась расстроить их отношения с Гербертом.
– А что с ней было потом?
– Да ты же ее видел. Ей все как с гуся вода – и первая война, и вторая, и бомбежки, инфляция… Она из тех, кого ничем не прошибешь.
8