Через несколько недель я получил извещение от нотариуса. Ольга назначила меня наследником. На ее сберкнижке было двенадцать тысяч марок; я не хотел тратить эти деньги, перевел счет на свое имя, положил сберкнижку к своим документам – свидетельствам о рождении и конфирмации, а также аттестатам, и забыл о ней.
16
Я окончил университет, защитив диссертацию, посвященную философско-педагогическому роману Руссо «Эмиль». В отзывах на нее мне не дали рекомендаций для дальнейшей педагогической работы, жаль, я хотел преподавать. Однако в то время озабоченные реформами министерства культуры искали для своих учреждений не только преподавателей и юристов, но и других специалистов, так что я начал служить в министерстве. Там же познакомился со своей будущей женой. Когда я получил должность чиновника государственной службы, мы поженились, потом родились наши дети, двое, и мы построили собственный дом. В нашем браке были времена беспечальные и времена трудные, дети нам приносили как радости, так и заботы, словом, жизнь шла своим чередом. Судьба была к нам милостива, мы никогда не смотрели в будущее со страхом.
Я остался на службе в министерстве и, проработав несколько лет, ведал вопросами школьной статистики, планирования, занимался организацией школ, кадрами, в том числе планированием и развитием, назначениями и увольнениями, а также работой негосударственных образовательных учреждений; на пенсию я вышел с должности министерского советника. Порой я жалел, что не стал учителем и не работал непосредственно с детьми. Впрочем, хоть и не напрямую, но я работал для них. К тому же я любил само здание, в котором протекала моя деятельность, утром я радовался, приходя на службу, вечером уходил, удовлетворенный своей работой. Но на пенсии я стал никому не нужен. В этом смысле повезло врачам и адвокатам, они ведь и на пенсии могут иногда подменять молодых коллег, пришедших на их место, повезло также менеджерам и инженерам, которые востребованы как консультанты.
Моя жена еще продолжала работать делопроизводителем, поэтому я взял на себя то, чем раньше никогда всерьез не занимался, – покупки, готовку, мытье и стирку, заботы о саде. Поначалу жена радовалась моим кулинарным достижениям и хвалила меня, замечая, что белье после стирки не полиняло, трикотажные фуфайки не растянулись, а блузки не стали жеваными. Но со временем она к этому привыкла и вечером садилась ужинать усталая, молчаливая и свою одежду доставала из шкафа молча – она принимала все как должное, в точности как сам я в течение многих лет. Видя это, я потерял кураж. Радовала меня только работа в саду. Цветы и кустарники растут, покрываются бутонами, потом приносят плоды, и этим они вознаграждают садовника, которого лишний раз не похвалит скупая на слова невообразимо уставшая от работы жена. Впрочем, я знал, что в один прекрасный день моя супруга тоже выйдет на пенсию. И тогда мы с ней разделим труды в доме и в саду, а со временем соберемся наконец в путешествия на север, о которых давно мечтали: на Гебриды, в Шотландию, страны Скандинавии, в Канаду и на Аляску.
Судьба распорядилась иначе. Когда до выхода моей жены на пенсию оставалось два-три месяца – в тот день утром мы прочитали в газете ужаснувшее нас сообщение о пожаре в каком-то лагере беженцев, – жена уехала на машине, начался ледяной дождь, она попала в аварию и скончалась в машине «скорой» по дороге в больницу. Я не смог даже попрощаться с ней.
С тех пор я живу один. Дом слишком большой для меня одного, но я этот дом люблю, все здесь привычно, и я могу содержать его в порядке. Мой сын архитектор, работает в Китае и, когда приезжает в Германию, живет со мной. Дочка учительствует в одной из соседних деревень, она замужем, у нее трое детей, и кто-нибудь из внуков всегда проводит у меня каникулы. У меня есть все основания быть благодарным судьбе за то, как сложилась моя жизнь, невзирая на боль моей утраты. Я привязчив, это касается как людей, так и определенных мест, мне по душе все прочное, долговечное, я ненавижу разрывы, я и раньше вел и сейчас веду жизнь, в которой все постоянно.
И мне постоянно что-нибудь напоминало и посейчас напоминает об Ольге.
17
О ней напоминает не только фотография, которая висит над моим письменным столом, рядом с фотографиями моих родных. Этот снимок был сделан вскоре после ее бегства с востока. Его вместе с той фотографией, которая запечатлела ее, Герберта и Викторию накануне конфирмации, я нашел в бумагах Ольги, где были также ее аттестаты об окончании учительской семинарии, школы для глухих, подписанный Айком эскиз – общий вид и план школьного здания, а также связка писем от Герберта из Африки.
Когда я бываю в родном городе – с тех пор как умерли родители, это происходит уже не регулярно, я приезжаю только на встречи одноклассников и друзей, – я всегда захожу в городской сад к памятнику Бисмарку. Я столько раз внимательно его осматривал, что убедился: он и правда стоит, слегка покосившись. Памятник Бисмарку – это, конечно, памятник Бисмарку, однако эта едва заметная косоватость делает его в моих глазах и памятником Ольге.
Я вспоминаю Ольгу, когда, выбравшись с кем-нибудь за город или на прогулку, мы некоторое время молча шагаем себе и шагаем, или когда, посмотрев кинофильм и уже выйдя из кинотеатра, мы не сразу заводим разговор и не торопимся обменяться впечатлениями. Я вспоминаю Ольгу и тогда, когда кто-нибудь радостно говорит, что он нашел наконец такого человека, с кем ему легко проводить время в молчании, так как оно не тяготит. Ведь это хорошо – чувствовать, что ты с кем-то вместе, но тебе не нужно его занимать, развлекать разговорами. И это не какое-то особое свойство, которым одни обладают, а другие нет и которое одних людей сближает, а других разделяет. Молчанию можно научиться, так же как и умению ждать, потому что одно неотъемлемо от другого.
С памятью об Ольге у меня связано и то, что я люблю гулять по кладбищам, а если это кладбище особенное – очень старое, или очень красивое, или таинственное, или жуткое, – то образ Ольги сопровождает меня на моих прогулках. Ее незримое присутствие я как-то очень явственно ощущал на одном американском кладбище, по которому любил бродить, когда проводил отпуск в США и жил там в сельской местности. Это уединенное кладбище находится в лесу и представляет собой ровную поляну, которая отлого поднимается на невысокие, поросшие травой и деревьями холмы; на холмах когда-то хоронили своих покойников индейцы, потом, в восемнадцатом и девятнадцатом веках – первопоселенцы, и лишь сравнительно недавно кладбище расширилось, и могилы теперь есть также на поляне. Никаких оград, лишь надгробия, высокие на могилах тех, кто прожил долгую жизнь, маленькие – на могилах детей; на многих камнях выбиты одинаковые фамилии, английские, голландские, немецкие, иной раз в надгробных надписях упоминалось о профессии или о похвальных качествах покойного. Помню, на одном надгробии был указан год, когда обрел свободу раб, бежавший на север из южных штатов; возле многих могил были воткнуты американские флажки в знак того, что здесь лежит военный ветеран. Все покоились вместе, от индейцев, причина смерти которых была в прошлом, до наших современников, которым смерть принесло наше время. Это кладбище было местом равенства, и здесь исчезал страх смерти.
Когда бы я ни посмотрел кинофильм, с диска или загрузив из Сети, я непременно думаю о том, как была бы счастлива Ольга, доживи она до наших дней, ведь сегодня любой фильм можно смотреть, включив субтитры. Хотя она умела читать по губам и понимать речь, больше всего удовольствия она получала от иностранных фильмов с немецкими субтитрами. И еще, когда я смотрю на картины Фейербаха и Беклина и «Расстрел императора Максимилиана» Эдуара Мане, я неизменно вспоминаю Ольгу, и я думаю о ней, если вдруг где-нибудь попадется мне на глаза автоматическая чернильная ручка или швейная машинка, особенно старая.
А еще Ольга мне вспоминается, когда происходит какое-нибудь событие, о котором она наверняка сказала бы, что вот опять получается великовато. Когда-то она насмешливо говорила, что мы, студенты, слишком широко замахнулись, ополчившись на буржуазную мораль, сегодня ее иронию вызвали бы журналисты СМИ, разучившиеся проводить расследования и подменившие их морализаторской скандальной шумихой. Думаю, она бы сказала, что здания администрации федерального канцлера, и здание бундестага, и Мемориал жертвам холокоста чересчур велики. Она бы порадовалась объединению Германии, но ей наверняка показалась бы слишком большой Европа, сильно выросшая с тех пор, да и весь глобализированный мир.
18
Кое-что порой напоминало мне и о Герберте.
Однажды в воскресенье – давно, наши дети были еще маленькими, – мы всей семьей гуляли по большому рынку старых вещей, и среди посуды и столовых приборов, латунных светильников и черных пластмассовых авторучек, потрепанных сумочек и галстуков я, роясь в ящике со старыми открытками, откопал старинный комплект «Немецкие кавалеристы в Германской Юго-Западной Африке». Это были раскрашенные рисунки, изображения военнослужащих колониальных войск, кавалеристов и пехотинцев: кто-то стоит на вершине холма, глядя на широкие просторы, кто-то засел в укрытии за песчаным гребнем; вот солдаты катят куда-то пушку или станковый пулемет, вот бегут в атаку, вскинув саблю или выставив вперед ружье с примкнутым штыком, и, наконец, несколько человек с разинутыми ртами – это они песни поют на праздновании Рождества; тут же и африканское деревцо, увешанное металлическими звездами. На двух открытках были изображены сцены боя: на одной бойцы на скалистом плато стреляют из положения лежа, над дулами ружей курятся белые облачка; на другой открытке кавалеристы атакуют нескольких гереро, те бегут, бросившись наутек, и валятся наземь. Кавалеристы германских колониальных войск молодцы как на подбор, у них песочно-серая форма и темно-серые шляпы, поля с черно-бело-красной кокардой заломлены кверху, и у всех лихо подкрученные усы. Поглядев на них, я понял: да уж, немецкие сердца, конечно, бились сильнее, когда взору представали эти удалые парни.
Читая об освободительной борьбе народа овамбо, о независимости Намибии, я вспоминал о Герберте; я думал о нем и тогда, когда американские и советские подводные лодки, взламывая лед, поднимались на поверхность у Северного полюса и когда советский ледокол за восемнадцать дней преодолел Северный морской путь. Был бы раздосадован Герберт? Была бы Ольга рада, когда история доказала, что предприятия Герберта были не нужны и напрасны?
Потом я прочитал в газете об экспедиции, отправившейся на Северо-Восточную Землю, ее целью было выяснить, какая судьба постигла Герберта. И это также дало мне повод вспомнить о жизни Герберта, о его службе в Африке и его честолюбивых планах в Арктике, о безрассудном решении пройти из конца в конец Северо-Восточную Землю, пустившись в плохо подготовленную и слишком поздно начавшуюся экспедицию, о ее неудаче и о напрасных попытках нескольких спасательных экспедиций разыскать Герберта и трех его товарищей, которые отправились в путь, намереваясь пересечь остров. В статье писали также о различных находках: так, норвежский охотник случайно нашел в 1937 году алюминиевый котелок, а немецкие солдаты в 1945 году подобрали на острове алюминиевые тарелки.
Эта экспедиция не обнаружила следов Герберта. Человек, потерявший ключ, может искать его только под фонарем – ведь только под фонарем достаточно света для поисков, – так что экспедиция могла вести поиски лишь там, где позволяли условия местности, но не на ледяных горах и глетчерах, на которых, вернее всего, и пропал Герберт. В отчете экспедиции говорилось об эффективных солнечных батареях, о встречах с северными оленями и белыми медведями, а также о переездах на нартах; почти все время люди с мучительным трудом пробивались то сквозь паковые льды, то в ледяной шуге, но в иные минуты на них вихрем налетало ощущение счастья. На фотографиях было много белого снега и синего неба, красные палатки, красные сани, ездовые собаки хаски с красными высунутыми языками и веселые, закутанные до глаз люди.
В моем представлении Арктика была совсем другой – бездной мрака, пустыней, в которую завело Герберта страстное влечение в дальние дали. В университетской библиотеке я нашел книги о его экспедиции, в них были только черно-белые фотографии, на которых все очень мрачно: снег и небо серые, люди и собаки точно темные тени, ландшафт едва различим, изрезан трещинами, бесприютен… Один из вернувшихся участников экспедиции Герберта, завершая свои записки, сокрушенно признает непостижимую власть жестокой природы, перед которой он готов склониться с молчаливым, исполненным ужаса почтением.
19
Экспедиция, не нашедшая того, что искала, и дюжина открыток, которые были напечатаны, дабы вызвать национальное воодушевление, а сегодня представляют собой лишь курьез, – какие удивительные вещи порой определяют наши пути!
Через полгода после появления статьи о безуспешной экспедиции я получил письмо от некой Адельгейды Фолькман из Берлина, просившей о встрече со мной. Отец ей рассказывал о Герберте Шрёдере и Ольге Ринке, а газетная статья об экспедиции побудила Адельгейду возобновить поиски, которые она когда-то начала, но бросила, не добившись успеха, – поиски Ольги Ринке. Теперь она обратилась в детективное агентство и нашла меня – наследника Ольги Ринке.
В те же дни пришло электронное письмо от Роберта Курца, филокартиста из городка Зинсгейм. После покупки тех открыток с немецкими кавалеристами в Африке ко мне вернулось мое давнишнее увлечение старинными открытками. Когда-то мы с женой любили гулять по вещевым рынкам, и пока она рассматривала все подряд, я шел прямиком к прилавкам, где стояли короба со старыми открытками. С тех пор я перезнакомился со всеми филокартистами и знаю, что у них существует специализация по темам, событиям и географическим ландшафтам, мне приходят сообщения о встречах коллекционеров, я знаю их журналы, интернет-страницы, чаты, я разбираюсь и в критериях, по которым определяют ценность и стоимость открыток. Но серьезным коллекционером я не стал. Серьезные коллекционеры всегда на чем-нибудь специализируются, а особенно честолюбивые мечтают составить полную коллекцию, посвященную определенной теме, скажем, надеются собрать у себя все открытки с изображением башни Барбароссы в Кифхойзере или моста Золотые Ворота в Сан-Франциско. Я же просто собирал открытки, которые мне нравились. И еще я всегда читал написанное на открытках – серьезные коллекционеры считают это ниже своего достоинства, а мне как раз нравится, когда открытки рассказывают истории.
В моей коллекции есть открытка с маяком «Бостон лайт», в сентябре 1918 года мать послала ее своему сыну в Касабланку, она пишет, что в Европе свирепствует инфлюэнца, и просит сына пока отложить возвращение в Бостон. Некий Гилберт из Белфаста в октябре 1926 года послал своему другу Хокону в Осло открытку с изображением наполненного бокала – чтобы тот не слишком задерживался в отпуске и не забыл вовремя проголосовать: я, дескать, приеду в Осло, только если норвежцы большинством голосов отменят в своей стране сухой закон. На открытке, датированной июнем 1936 года, нарисован Наполеон на острове Святой Елены: некто Джеймс посылает с этого острова привет своему брату Филу в Оксфорд и пишет о своем открытии – в почве с могилы, где был похоронен Наполеон до того, как его прах перенесли в Париж, им, Джеймсом, обнаружены следы мышьяка. И есть у меня старинная открытка с тем самым памятником Бисмарку – на ней видно, что бюст «Железного канцлера» стоит на цоколе абсолютно ровно. Однако я отвлекся.
Три года тому назад мне попалась открытка с Германским рейхстагом, дата – май 1913 года, адресат – Петер Гольдбах, адрес – Тромсё, до востребования. Продавец не помнил, откуда она у него взялась. На всех сайтах, где дают свои объявления филокартисты, я поместил вопрос: знает ли кто-нибудь продавца открыток, посланных в 1913–1914 годах до востребования в Тромсё? От ссылок, которые пришли в ответ, толку было мало, но я не сдавался и помещал свой запрос снова и снова. И через несколько дней после письма Адельгейды Фолькман с электронной почтой пришло сообщение от Роберта Курца. Он писал, что его сын недавно вернулся из путешествия по Норвегии и привез ему в подарок целую кипу открыток, которые купил в Тромсё у антиквара. Все открытки адресованы в Тромсё до востребования. Но фамилию антиквара сын Курца не запомнил.
Я нашел в Интернете страницу антикварного магазина в Тромсё и телефон, позвонил, я задавал вопросы по-английски, и по-английски мне отвечали. Нет, сын Курца не у них купил те открытки. А есть ли в Тромсё другие антикварные лавки? Только одна, но ее владелец проводит сейчас ремонт и перестройку помещения, а торговлей пока по-настоящему не занимается. К сожалению, ни фамилии, ни адреса, ни номера телефона сообщить мне не могут…
Я написал Адельгейде, предложил встретиться через две недели, сообщил ей свой телефон и адрес электронной почты. Заказал билет и спустя два дня рейсом через Осло вылетел в Тромсё.