В 1970-х годах мне пришлось однажды быть с группой студентов Белградского богословского факультета в Битоле (город в Южной Югославии, где владыка преподавал в богословии – так называется в Сербии семинария), и мы осматривали древний кафедральный собор. Пришел настоятель и стал показывать и объяснять достопримечательности храма. Сербы, конечно, заинтересовались, помнит ли он их бывшего преподавателя отца Иустина (Поповича).
Прота (так сербы называют своих протоиереев) ответил, что, конечно, да, и, немного рассказав об отце Иустине, с восторгом заметил, что самым замечательным их преподавателем был «отац Јован», и перевел весь разговор на владыку.
Священник не мог знать, что я был в группе, и, конечно, сказал это не для того, чтобы сделать мне приятное, а ведь прошло 45 лет с того момента, когда владыка покинул богословию, но память о нем была настолько жива.
Владыка рассказывал мне, что его рукоположение в иеромонаха было поспешным и он не успел сообщить родителям, на что архиепископ Гавриил Челябинский заметил:
– Ничего, мы позовем их на хиротонию.
Сам владыка Гавриил до этого не дожил, но именно его панагия досталась владыке Иоанну при хиротонии. А родного отца владыки в день хиротонии митрополит Антоний велел поставить в алтаре, чтобы он мог наблюдать рукоположение сына. Это была последняя хиротония митрополита Антония.
Помимо русского и сербского, владыка говорил по-французски и по-немецки. Насколько хорошо – судить не берусь, поскольку сам этих языков не знаю. Однако когда приезжала в Сан-Франциско группа французов на хиротонию епископа Иоанна (Ковалевского), владыка с ними свободно объяснялся.
По-английски владыка говорил слабее, но всё понимал и мог свободно читать.
Знал владыка и греческий. Я всегда удивлялся, как он на утренях экспромтом переводил Пролог и некоторые каноны с греческого на церковнославянский.
В праздничные дни владыка говорил «Призри с небесе, Боже» по-славянски, по-гречески, а в Сан-Франциско – и по-английски, в будние дни третий возглас – на разных языках, начиная от латинского и кончая китайским. Батюшки на клиросе держали пари: на каком языке он сейчас будет говорить.
Говоря о службах, нужно упомянуть, что владыка служил литургию каждый день или в своей резиденции, в приюте Тихона Задонского, или в соборе. Что касается престольных праздников, то он не признавал переноса их на воскресный день, а отмечал праздник в тот день, на который тот приходился по Уставу.
Когда владыка служил в приюте, то любил это делать в красной фелони с шерстяным омофором, который был похож на кашне или шарф. И люди, не понимавшие церковной истории, спрашивали, почему владыка служит, как батюшка, или не простужен ли он.
Расписание его дня было таково. Утром служил утреню, затем часы и Божественную литургию. После службы, если служил в соборе, по дороге домой заезжал в какой-нибудь госпиталь, где навещал всех православных больных. Приехав домой, занимался делами. Помимо официальных дел, он получал массу личных писем, на которые отвечал сам. (За три с половиной года в Сан-Франциско он получил более 10 тысяч писем.)
Сверху каждого письма или даже открытки владыка всегда аккуратно ставил большой крест, и когда нужно было сложить письмо, то мне полагалось следить, чтобы крест не был сломан или вложен в конверт боком или вверх основанием.
Владыка не разрешал слюнявить конверты при заклейке, а для распечатывания нужно было пользоваться ножиком. Владыка с улыбкой всегда замечал, что только Сталин рвал конверты.
В три часа дня владыка читал 9-й час и в положенные дни – междучасие. Если случалось, что он был в пути, то мы читали 9-й час в автомобиле.
Перед вечерней владыка пил кружку кофе, а в жаркие дни – чай с легкой закуской. Затем или в приюте, или в соборе присутствовал на вечерне и повечерии. На последнем иногда вычитывалось до трех канонов. Если владыка присутствовал в соборе, то по пути домой опять заезжал в какую-нибудь больницу.
Ужинал владыка перед полуночью и после этого уходил к себе на отдых. Ел из одной тарелки, одной столовой ложкой, всегда с четками и при этом творил молитву. Иногда владыка пользовался китайскими палочками.
Со дня монашеского пострига владыка спал сидя. Вследствие этого у него были отекшие ноги и ему было больно носить ботинки. Поэтому владыка носил сандалии. У себя же дома, в келье, или когда он служил в храме Тихона Задонского, он часто ходил босиком, не из-за юродства, а потому, что так было легче для ног.
Игуменья Феодора, покойная настоятельница Леснинской обители во Франции, рассказывала, что однажды, когда владыка был у них в монастыре, у него сильно разболелась нога и она вызвала врача. Доктор прописал отдых в постели.
Владыка поблагодарил за заботу, но лечь в постель отказался. Никакие уговоры не помогали.
– Тогда, – рассказывала матушка, – сама не знаю, как я на это дерзнула, я прямо ему сказала: «Владыка, как игуменья сей обители, властью, мне данной от Бога, повелеваю Вам лечь».
Владыка удивленно посмотрел на игуменью, пошел и лег.
Утром он уже был в храме, на утрени, и на этом «курс лечения» закончился.
Как-то в разговоре владыка упомянул, что в Греции если архиерей умирает правящим, то его хоронят сидя. Я спросил владыку, хотел бы он, чтобы его отпели сидя. Владыка кротко улыбнулся и дал знать, что да. Об этом знал владыка Нектарий (викарный епископ) и потом переживал и несколько раз говорил, что сожалеет о том, что дал себя уговорить этого не делать.
В воскресные и праздничные дни владыка делами не занимался, а проводил их навещая больных. В эти дни он даже не писал указов, кроме тех случаев, когда преподавалось Божье благословение.
Как-то пришли к владыке члены одной церковной ревизионной комиссии со своим протоколом для утверждения. Передавая бумаги, один из членов так, между прочим упомянул, что они потрудились весь вечер.
Владыка, прочитав рапорт, переспросил:
– Вы говорите, что весь вечер занимались?
Последовал утвердительный ответ.