Замки детства: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Перевод осуществлен при финансовой поддержке культурного фонда Pro Helvetia (Швейцария)

fondation suisse pour la culture

prshelvetia

© С. et D. Reymond, Prilly / Suisse

© Ирина Мельникова, перевод, примечания, 2011

© ООО «Мировая культура», 2011

В переводе, насколько это было возможно, сохранены пунтакционные особенности оригинала

Катрин Колом

Замки детства

I.

Женни уронила пяльцы, за которыми вышивала мелким крестиком две светло-зеленые елочки, розового китайского дракона, алфавит и циферку своих нежных лет; пожаловалась на сильную головную боль. Гонец помчался во весь опор, заблудился в незнакомом месте, остановился спросить дорогу у старого Бембе, работавшего на винограднике под Капитом, и вскоре уже стучал в дверь доктора. «Откройте, откройте, ваша дочь заболела». Мать сняла домашнюю шаль, ночную рубашку, войлочные туфли, чепец, натянула нижнюю юбку, верхнюю юбку, черную кофту, уличную накидку, дрожащими пальцами приколола к блузке плетеную волосяную брошь. Бембе, слуга, зевал на козлах желтой повозки, прикрывая рот рукояткой кнута, и, на миг запрокинув голову, встретился взглядом со звездами. Свинцовое озеро{1} катило волны вдоль берега, где шла дорога; страдавший бессонницей мельник из Верне высунулся из окна прямо в ночном колпаке, ладонью закрывая от ветра свечу. Но пока доехали, пока стучали в ворота монастыря и трясли колокольчик, Женни умерла. Позже, другая мать вернется на ночном поезде из Германии с дурной, страшной вестью. На вокзале она долго стучала к извозчикам. Теплое озеро катило волны вдоль берега. У темного дома она вышла из повозки и чувствует, что ступает по цветам: порог усыпан белыми розами, упавшими накануне с гроба юной покойницы. Много еще матерей и сестер опоздали к изголовью любимых. Один инженер осознал, наконец, необходимость новых быстрых средств передвижения; это был брат пастора, жегшего сухие ветки малинника во время катехизиса. «Вот, — пастор с шумом захлопывал дверцу печки и поправлял съехавший на лысой голове шотландский колпак, — вот, возгорелся пламень. Ну-ка, ты! — кричал он страшным голосом, — кто создал мир?», дрова, которые давала община, пастор приберегал для себя; его младший брат, инженер, пригласивший сестру и Эмили Фево погостить в деревне у тетушки, обладательницы бесчисленного количества брошей, изящную парочку голубков пожаловала королева Виктория, сконструировал машину, тянувшую за собой нечто похожее на омнибус, усадил дам в повозку с деревянными колесами, с горем пополам довез до Дивона и там угощал шоколадным муссом и фруктами. Эмили Фево была тогда в сером платье в тонкую красную полоску с мелким зеленым узором, узкие манжеты рукавов жиго стягивали белую руку, никогда не знавшую солнца. На праздничный ужин в честь крестин она надела то же платье и завила надо лбом ужасные черные кудряшки. Гордячка Эмили в одиночестве прогуливалась по третьей террасе, подол серой юбки сметал маленьких черных в белую крапинку улиток; поднимая глаза, она видела гостей, стоявших на первой террасе и коленями упиравшихся в низкие перила: красавца Адольфа, пастора в шотландском колпаке, Вальтера Анженеза, заключившего такой странный брак; огромные фигуры закрывали собою дом и, если смотреть снизу, казалось, подпирали крышу. Сборище деревенщин, подумала Эмили, дочь фабриканта. С раскидистого клена облетали, кружась словно пропеллеры, семена; воздух замер, на газоне цвели сентябрьские розы, солнечные лучи первый раз в году задержались на сочных листьях барвинка. Сквозь освещенные светом деревья виднелись могилы и надгробный памятник Ларошей, сохранивших верность деревенскому кладбищу, хотя уж они-то могли занять лучшее место на городском возле римской купальни. Давно Анженеза породнились с Ларошами; один из Ларошей, судебный исполнитель, около 1840‑го года женился на некой Софии Анженеза, старше его на пятнадцать лет, которая в своей спальне выращивала крольчат, укутывая их в шерстяные полосы щетки для пола, во Франции такие щетки называют «волчьими головами», а у нас «пучками перьев». Застывшее квадратное бледное лицо и седые букли Софи мелькали в черных проемах окон городского дома на Гранд-рю; ее внучатый племянник Джемс{2}, женившись на Годанс де Зеевис, намеревался купить Энтремон; другой, Луи, приценивался к Грас, хоть и не получил большого приданого за женевской женушкой; у нее была левая грудь заметно выше правой и лорнет, пристегнутый к корсажу бриллиантовой брошью, доставшейся от дяди-банкира, который раздосадованный свадьбой племянницы с Луи завещал почти все свое состояние детям-сиротам из приозерной общины. Софи Анженеза-Ларош гуляла исключительно по ночам; уходила через поля, пробираясь окольными путями туда, где вдоль печального кладбища, заложенного на месте древней крепости, росли сады Гранд-рю; мертвецов там теснят медленно перекатывающиеся в недрах земли камни римской эпохи и тревожит железный лязг поездов, приближающихся к городу. У Софи Ларош еще даже не было детей, а все Анженеза хвастались прямым родством с ней. Теперь широкие черные платья свободно болтались на мадам Анженеза-матери, превратившейся в вешалку для одежды, как порой случается со старыми женщинами, «мой кузен», — обратилась она к Джемсу Ларошу, который, здороваясь, подгибал мизинец к ладони. Презрение или ревматизм? Никто в городе не знал, да и не узнал, прижимал ли он мизинец, целуя руку королевы. «Боюсь не успеть, — прошептал он в конце концерта Эстелль, вынимая часы, как белый кролик, и устремляя к циферблату складки наморщенного лба и взгляд антрацитовых глаз; о! о! опаздываю; ухожу, прибавил он чуть громче и начал карабкаться через синдика, высоченного и толстого как гора, — я-должен-поцеловать-руку-королеве». Королева смотрела на Джемса, стоявшего на перроне в бежевом с узкими отворотами пальто и котелке, одновременно похожем на колокол и дыню; дородная и суровая, в белых меховых боа, разглядывала его сквозь лорнет, подвешенный на цепочке из ляпис-лазури. Джемс осторожно целовал крупное королевское запястье, пахнувшее углем и одеколоном; но он всегда поджимал мизинец, когда протягивал, впрочем, тут же отдергивая, руку мадам Анженеза. Сорок лет назад Софи, — длинные кудри под соломенной итальянской шляпкой, — приехала сюда в дилижансе; остановилась в Цвайзиммене полюбоваться зарей, занимавшейся над горами, и увидела мареновый султан охотника, скакавшего мимо на белом коне, пойманном в поле после того, как прошли Бурбаки{3}, тогда еще на обочине подобрали женщину, которую отец Анженеза, деревенский врач, привел к себе домой; она умерла несколько дней спустя, не проронив ни слова; коня Альфонс взял для военной службы. От той молоденькой иностранки с волосами из стекловаты в мадам Альфонс Анженеза ничего не осталось, кроме голубых, выцветших и немного выпуклых глаз, расстояние между которыми свидетельствовало о глупости и долголетии. Сейчас она напоминала шаткую вешалку для платьев и ходила по деревне, прижимая к носу внушительных размеров носовой платок с огромными вышитыми инициалами. Старая Анженеза критическим взглядом обвела праздничный стол, накрытый на террасе в тени раскидистого клена, иногда ронявшего семена, вертевшиеся на лету как пропеллеры. В честь крестин решили подать веножскую форель{4} и курицу со сморчками. Время приостановилось и повисло в напоенном спокойствием сентябрьском воздухе; весь год ветры и грозы готовили наступившие волшебные дни, когда Божество с огромной лазоревой головой удерживает в равновесии чаши весов с южным ветром и ветром северным, и лев играет с ягненком. Дамы сидели перед занавесью вьющегося кирказона на плетенных кольчужными петлями садовых стульях, летом пускавших корни в гравий террасы. Адольф, — видны были только две печные трубы, торчащие из-под ящика фотоаппарата, — кричал им: «Не двигайтесь, замрите!» Еле выбрался потом, черный короб прицепился к спине, как улиточный домик; наконец, показалась светлая борода, орлиный нос, светлые брови; происходил он из бедной семьи, родители держали бакалейную лавчонку на границе Юры, как Элиза могла выйти за него, не то что выбрать в мужья, а просто даже заметить? Марианна виновата, и брат Марианны, Полле, богатый лесоторговец, мой младшенький, называла его сестрица, похожая на индюшку, когда она говорила, то прикрывала глаза. Да, какое детство-то было у этого Полле с отцом, который мог заснуть, только обвязав ноги черными бархатными лентами; а если одно укромное местечко оказывалось занято, отец так тряс дверь, что стены чуть не рушились; до того дошло, что для него персонально построили еще одно в конце галереи огромного безмолвного серого дома под зелеными соснами. Вечером за ужином Элиза, гостья Марианны, в первый раз увидела Адольфа, приглашенного, хотя и неохотно, хозяйкой, Мадам, шуршащей шелками и носившей большую волосяную брошь, на днях умер отец семейства, икра еще осталась; Адольф вошел, Элиза выпрямила необычно покатую спину и, только увидев его, сразу разглядела. Она потребовала свою часть наследства, брат отдал ей векселя и наличные; урожайный был год, богатый сбор винограда, георгины-далии на шляпах{5}, каждую осень приносил под прессом сто тысяч литров; в это время весь мир в трудах, перекатываются бочки, озеро курится, косые молнии приходят с запада и востока, и брусья в фундаментах домов сотрясаются и семь дней вращаются, как колеса.

Адольф предпочел торговле лесом работу в банке, где Анженеза с давних пор хранили ценные бумаги и клали на текущий счет деньги от сбора винограда. Они с Элизой купили дом с цветными окнами недалеко от реки Арв; в коридоре качалась лампа в абажуре из кованого железа; у них поселилась старая мать Адольфа, с мозгами до того съехавшими набекрень, что у нее и верхняя часть туловища была перекошена, как криво посаженный кактус; она всегда садилась на носовой платок, потом внезапно выхватывала его из-под задницы и прыскала со смеху. Вот собственно и все, что знала старая Анженеза о жизни Элизы, всякий раз при встрече с трудом припоминавшая факты ее краткой биографии. Время от времени жена доктора, ей вшили желудок морской свинки, поворачивала к гостям безутешное лицо, поднималась и совершала очередной заход в башенку: минуешь несколько ступеней, толкаешь дверь в железной окантовке и с овальным окошечком и оказываешься в комнате, облицованной розовой плиткой, трон с двумя сидениями устроен на возвышении и целиком занимает заднюю восточную стену; деревянные сидения шероховатые, иногда, в августе, из неизведанных глубин вдруг лихо вылетает оса. Вернувшись на террасу, Каролина раскинула вокруг себя широкие черные юбки.

«Каролина приехала вчера и представила нам своего жениха, — рассказывала Элиза, обмахиваясь перчатками. — Ты его знаешь, Адольф?»

Адольф, поглощенный откупориванием бутылки, не ответил. Здесь, в красивом доме свояка он очень суетился, особенно, когда переворачивал драгоценную старинную нионскую корзину, стоявшую на деревянной каминной полке, чтобы проверить наличие на донышке голубой рыбки-перш{6}.

«Красавец, — сказала кузина Лора из Фарнез, — красавец, жених Каролины».

Элиза слегка улыбнулась: «И однако же важнее всего — ноги», — сказала она и расправила необычно покатую спину; действительно, ее муж был самым красивым среди присутствовавших мужчин, да и во всей округе тоже; даже молодой банкир Джемс Ларош, скользящий по городу на узких ступнях, обтянутых, как перчаткой, желтой кожей ботинок, не мог с ним сравниться. Женщины все как одна с густыми бровями и в пышных платьях, закрывающих ноги до пят, обутые в бесформенные туфли, напоминали переодетых солдафонов.

«Какой приятный ветерок», — заметила Элиза, жена доктора. Она родилась в Рессюдане, в Бруа, и через год после того, как бандит Арнольд раздавил между досок ноги ее отцу, начала мучиться болями в желудке. Просто смешно, до какой степени тут в чести быть дочерью пастора; вот в Риге, мы, уважаемые фабриканты, ездили в коляске по гостям, дома мебель, огромная с витыми колоннами потолки в комнатах по четыре метра, укромное местечко отапливали. «Ох, уж эта старая Анженеза, тоже мне дочь фабриканта», — в свою очередь подумала Элиза; она вышла замуж за доктора со светлой бородкой, не досталось ей мужа получше; однажды в конце сентября доктор Ру{7} явился из дремучих лесов Монт-ля-Виля, где охотился на братьев своих меньших оленей, и вшил ей желудок морской свинки.

«Тебе можно чуть-чуть форельки, капелюшку», — повторял довольный муж. Она поднимала безутешное лицо; раньше в этом краю частый ельник перемежался осинами и буками; на старой поблекшей фотографии у подножья ели неподвижно стояла дама в длинной юбке. Наконец та, которую все ждали, спустилась по широким шатким ступеням крыльца; медная лампа, подвешенная на липе, желтая лампа летних вечеров, тихонько покачивалась на цепочках, и воспоминание о нелепом ситцевом в клетку фартучке брата разрывало сердце. Эмили Фево подмела подолом жемчужно-серого платья опавшие листья на третьей террасе, террасе роз, бессмертников и пионов, и направилась по газону к дому; чем ближе она подходила, тем заметнее становились ужасные черные кудряшки, обрамлявшие квадратные лоб и слишком набеленное лицо; ее отец владел фабрикой в Крезо; она медленно поднялась на террасу к верзилам-деревенщинам; в дни кавалькады в Крезо, они с матерью оставались в коляске и, издали наблюдая всадников, обменивались короткими замечаниями, закрываясь от солнца зонтиками, на которые тонким слоем ложилась черная пыль. «Вы мне только дайте знать», — прошептал Адольф. Он покашлял и, вразвалочку, поглаживая светлую бороду, направился на другой конец террасы, и в этот момент совершенно запыхавшаяся Эмили Фево выплыла на маленькую дорожку, там на обочине росло диковинное для наших краев деревцо, которое дети запомнили навсегда. Низенькая Мари Бембе, уперев руку в бок, наклонялась, разливая гостям бульон, украшенный золотистыми блестками. Пастор попросил разрешения не снимать шотландский колпак. «Да, пожалуйста, пожалуйста», — воскликнула Матильда. Его никто не представлял без колпака; на уроках катехизиса, когда дети приходили в промороженную церковь, он быстро растапливал печку ветками малинника, срезанными осенью. Хворост трещал, огонь горел недолго. Пастор торопливо вскрикивал: «Ну-ка, ты! Кто создал мир?», — а поленья общины брал себе. Он еще в 1910 году внучку выдал замуж за дворянина из Фрибура, потомка генералов, состоявших на службе Франции, бывшего дипломата в Анкаре и пропавшего в тот страшный год, когда Германия, внезапно объединившись с Россией и Японией, обрушилась на Европу. Она, Галсвинта, бальзамин, давно умерла и с тех пор на фоне поблекшего парка опирается, как все ее современницы, о разрушенную колонну; желтая медная лампа запрятана в кладовке на чердаке и лежит в углу, запутавшись в цепочках, неловкая, как ласточка на земле.

«Погода хороша для винограда», — пропищал пастор; он экономно расходовал эмоции, не менял выражения лица и сохранил ничуть почти не изменившуюся розовую детскую мордашку. «Вчера в саду какой-то наглый воробей жрал мой виноград».

«О! О!», — только и вымолвил Адольф, его рука уже лежала на коленке Эмили Фево, увидев низенькую Мари Бембе, спускавшуюся с крыльца с огромным подносом на вытянутых руках. «О! О! голубая форель! Уж вы постарались, дорогая сестрица. Как? Мадам, вы не любите форель?»

Каролин вздохнула.

«Это не из садка форель, речная; посмотрите, порублена топориком на куски, крупная и крапинки у нее ярче, вот». Речная форель само великолепие, предвкушение рая.

«О! прошу простить, господин пастор, я, кажется, посягнул на ваши сферы, на ваши святые сферы», — и Адольф слегка приподнял край соломенной шляпы, к которой приладил носовой платок, чтоб уж наверняка защитить макушку от солнечных лучей, вдруг пробившихся между веток. Анженеза склонили головы, и даже иностранка, жена Вальтера, неприметная эментальская девушка, всегда нервно теребившая шиньон и норовившая встать в дверной проем, как положено при землетрясении.

«Ну, да, я ее люблю, — сказала несколько медлительная Каролин, — а она меня нет».

Доктор поспешил сменить тему и заговорил о Празднике винограда.

«Я считаю, — отчеканила Эмили, — что ваш Праздник винограда в подметки не годится кавалькаде в Крезо{8}.»

На кавалькаду в Крезо приезжали верхом на лошадях в бархатных попонах все важные горожане, переодетые Карлами Смелыми или Филиппами Прекрасными; Эмили с матерью гордо восседели в коляске, смотрели на проходящий мимо кортеж и издали приветливо махали зонтиками, покрытыми тонким угольным слоем, своему мужу и отцу.

«Правда, — подтвердила старая Анженеза, — кавалькада в Крезо наверняка великолепна!»

В уголках почти уже невидимых губ выступила слюна, Анженеза быстро слизнула ее фиолетовым языком.

«Позвольте, позвольте», — запротестовал пастор, поправив сползающий шотландский колпак и наклоняясь к Эмили, повернувшейся к нему прямоугольным лицом, обрамленным кудряшками и украшенным такими огромными ушами, что сразу вспоминались «Pavillons-Noirs»{9}; дядя Альфонс с Лессепсом{10} отправился строить Суэцкий канал и привез оттуда дротики, висевшие теперь в оружейной комнате, которая служила библиотекой, и красный китайский столик на коротких ножках, примостившийся у деревянного камина, где с октября по май жгли виноградные лозы и хворост старого Бембе, никогда не платившего по счетам и вместо денег притащившего старинное соломенное кресло с вырезанной ножом датой 1749.