– Зачем ты маме-то ее этой лабуды нанес? – доносилось с балкона. – Говорил же, что будешь держать себя в руках…
– Мы с мамой тебя очень любим, – сказал отец, – и, если можно было бы поступить по-другому, мы бы поступили.
– Если честно, я подозреваю, что он дунул с утра…
Перед Новым Годом мама по телефону предложила ей приехать отпраздновать в Омск. Связь была неважная, вокруг мамы гудели китайцы, но мама была полна русского энтузиазма.
– Да я читала для института…
«Чшшшш, тихо, маленькая, я здесь», – обнимали ее теплые мамины руки, и большая Алиса сворачивалась клубочком на разложенном теткином диване, где-то далеко от этих рук и от этого голоса, – «моя самая сладкая, любимая девочка, чшшш, я здесь, с тобой, спи. Нужно спать».
– Они ведь не поубивают друг друга, верно? – сонно спросила она у Павла, примостившегося к ней на плед и тоже кивающего носом. Тот отрицательно помотал головой.
– Ну, иногда-то, наверное, даже пилотам страшно.
Алиса недовольно фыркнула и нажала отбой. Нужно было прибрать следы своего воскресного пиршества, но разозлившись от теткиного смеха, она набрала Капусте.
Однажды, в начале сентября позапрошлого года, Алиса ехала на учебу, автобус медленно двигался в пробке, отъезжая от очередной остановки, и она, обняв сумку с тетрадками, прислонилась к заднему стеклу, лениво разглядывая людей на улице. На остановке, позади остальных людей, стоял дед, раз в месяц он ездил на осмотры в онкодиспансер и сейчас, видимо, ждал своего 43 автобуса, автобуса смертников, как шутя называл он его, потому что это был единственный маршрут, на котором можно было доехать туда без пересадок. Дед стоял в сторонке от всех людей, и чему-то еле заметно улыбался, может, вспоминал что-то хорошее, на нем была убогая пенсионерская курточка и белая фуражка, в которой он любил ходить на даче, и он казался вдвое ниже и вдвое старше, чем обычно. И тогда Алиса впервые поняла, что дед – пожилой человек, и что он болеет, и что он умрет, а она – выросла, и нет больше той маленькой девочки-самолета, и нет высохшего фонтана в яблоневом цвете, и нет того ослепительно красивого мужчины, гордо идущего к трапу, есть только взрослая девушка и больной старик, и их время заканчивается. В сердце защемило, и на глаза навернулись слезы от этого внезапного осознания, и она дотронулась до стекла, словно хотела протянуть к нему руку – сквозь стекло, сквозь года, к нему, к своему детству, но автобус медленно отъезжал, а дед оставался позади, так и не увидев Алисы.
(или когда Капуста недовольно хмурился),
– О, привет! – выражение лица у Эли всегда было настолько располагающим, что становилось непонятно, то ли она действительно обрадовалась, то ли просто по-идиотски перманентно счастлива. – Конечно, нет! Я тут акварелю немного. Как тебе?
– А где бы ты хотела учиться?
– Да хоть со старости, мне как-то все равно, – пробурчал Капуста, не глядя ни на Вадима, ни на тельняшку.
Фазотронские пляжи были довольно часто разделены бунами, а самый последний, большой, назывался «Ласточка» и к санаторию, видимо, отношения не имел. Алиса облюбовала именно его – море, не стесненное волнорезами, заполняло здесь все пространство. Если тетка спрашивала, то Алиса говорила, что ей нравится зубрить у моря, и действительно брала с собой лекционную тетрадку и планшет – на тетрадке было удобно сидеть, а в планшете разглядывать старые фотографии. К занятиям она по-настоящему готовилась уже дома, перед сном. Так проходило время. Город существовал вне Алисы, Алиса проходила сквозь город и людей, его населявших. В ее мире была только она и море, которое невозможно не любить.
Поэтому Алиса старалась не обращать внимания ни на новых однокурсников, ни на южный климат. «Как можно не любить море!» – восклицала мама в ее голове, и Алиса делала для моря исключение, и ей хотелось туда идти, и созерцать, и слушать волны, и прощать, прощать родителей, друзей, чужие города и даже немножко себя. От теткиного дома до моря – пешком десять минут. Алиса надевала кроссовки, толстовку потеплей и быстрым шагом спускалась вниз, мимо частных домов, вжимаясь в заборы, чтобы пропустить машины на узкой дороге, мимо флегматичных собак, дремлющих на автобусной остановке.
– Алисе нравится «Алиса», как мило, – протянула Эля. Щеки ее уже приобрели цвет маджара.
– Сейчас готовится большой телепроект. Если нужна работа, то мы ищем активных и перспективных молодых людей.
Парень вздохнул и, порывшись в кармане, достал помятую пачку сигарет.
– А тебе хотелось бы быть, как мама?
– А елки здесь будут продавать? – спросила почему-то Алиса, хотя гвоздичный запах напомнил больше вьетнамскую «звездочку» у бабушки в шкафу, чем Новый год.
– Вот прямо так и сказал?
– Ты не думал поговорить с отцом по нормальному? – спросила Алиса, беря его под руку и мягко ведя дальше. С моря дул сильный ветер и просто стоять было холодно. – Вон, у тебя даже с Вадимом получилось.
– Мне кажется, что человек должен жить там, где ему нравится, – неуверенно возразила Алиса.
– Мне вчера мать звонила, спрашивала, может, пора бы уже и вернуться, – задумчиво сказал Капуста. Прошло несколько дней после игры в откровения, у него был короткий день на работе, и они с Алисой гуляли вдоль моря в наступавших сумерках. Рюкзак Капусты был до отвала набит фейхоа, из которого Алисина тетка великодушно согласилась наварить варенья для отправки в Новосибирск.
– Наверное, я действительно схожу, – Алиса дала тетке последний шанс.
– И как она это терпела? – спросила она уже на выходе из Галереи, когда Паша с Таней остались позади. – Еще песню эту дурацкую спел…
– Да пошел ты в жопу! – Вадим вылетел с балкона и демонстративно прошелся по только что вымытому Алисой полу. Капуста с мрачным лицом вышел следом.
Откуда взялась эта скорлупа, Алиса и сама понять не могла. Когда-то давно ей было достаточно только своей семьи – мамы, папы, бабушек, дедушек, и весь мир заключался для нее в этих людях, пусть не очень дружных, но таких родных и надежных. В них, наверное, она и начала прятаться, как в скорлупу, закрываться от мира, как броней, от мира, в котором были злые дети, равнодушные взрослые, и в котором ничего путнего у нее не получалось. Но в какой-то момент – когда? – в этой скорлупе стало тесно. Появились мысли – откуда? – что, может быть, там, снаружи, не так уж и плохо? Может быть, там можно взять и найти себе друзей, которые не будут скорлупой, а будут просто друзьями?
– Эти фразы летят в вечность, – говорил теперь он про свое творчество.