– Это щенок Дёма, символ «Детского Мира». У него сегодня день рождения, мы тут разные конкурсы проводили, заманивая рыбок в наши сети, – ответил Вадим, сверкая глазами из Дёминой открытой пасти.
Мамайка пестрела огнями из чужих окон, темнела морем. Где-то далеко на небе всполохами взрывался фейерверк, где-то был праздник.
Алиса вытащила наушник из левого уха. На залитой солнцем площади повсюду были воздушные шарики, счастливые дети, от зелени вокруг болели глаза. Из колонок неподалеку играла веселая детская песенка, расплакавшаяся девочка уже хохотала, кружась на папиных руках. В правом же ухе вопил Егор Летов, а большая желтая собака, управляемая взрослым парнем, возраст которого перевалил уже за четверть века, яростно трясла конечностями. В Дёминой пасти было видно все Вадимово лицо, оно было странное, словно ему было безумно весело и безумно грустно одновременно, и Алиса вдруг увидела в нем того маленького испуганного мальчика, про которого он рассказывал, мальчика, который боялся милицейской фуражки и сражался с Боксером. Сердце ее сжалось. Между тем, как крючок был приколочен и тем, как он был снят, должно пройти много лет таких сражений. Боксер никогда не сдастся просто так. И единственный выход для мальчика – переждать все и поскорее вырасти, прекратить пытку взрослением. И мальчик вырос. И одновременно не вырос. Наверное, как и все мальчики и девочки.
В Сочи время года из окна определить сложно. Кустарники и пальмы всегда зеленые, +18 может быть и в июне, и в декабре, а запах шашлыка струится с моря в любой солнечный воскресный день, поэтому самый надежный метод – все-таки календарь. Десятое февраля.
– Какое красивое имя! А ты, Костик, даже не спросил! – Эля, видимо, очень обрадовалась женской компании и сразу же по-свойски схватила Алису за ладошку. – Пойдем, я тебе все покажу. Мы часто тут собираемся, вот и камушки уже большие приволокли еще с лета, смотри, как здорово – как будто табуретки вокруг костра! Сегодня мы будем есть шашлык и пить маджар, ты знаешь, что это такое? Это здешнее молодое вино, очень легкое, почти как сок. И еще я дома поджарила лаваш с зеленью, будешь? Попробуй, очень вкусно!
– А когда кто-то болеет, умирает – что в этом прекрасного?
– Я не попрощалась с одним важным для меня человеком, – тихо сказала Алиса, а перед ней вдруг оказались не Вадим с Капустой, а маленькая девочка, изображающая самолет. Девочка летела во взрослую жизнь, девочка взрослела в этой жизни, но взрослела как-то надрывно, неправильно, девочка эта не умела жить и не знала, как. И ее, эту девочку, было жалко, а ту, которую сидела напротив нее и пыталась что-то говорить – нет, – с моим дедом. Он умирал, а я так и не пришла с ним попрощаться…
– На самом деле, мне никогда особо ничего не запрещалось. Они просто… как бы это сказать… не рекомендовали. Убедили, что это ерунда, что это несерьезно, и я сама начала так думать. И бросила занятия. Мне всегда хотелось им понравиться. Хотелось, чтобы мной гордились. Хотя, может я просто трусила тогда им противостоять? Или ленилась? Не знаю. Понимаешь, меня мама рано родила, и из-за этого не доучилась, осталась без высшего образования. Поэтому, она всегда хотела, чтобы у меня все было по-другому. Мне еще поэтому не рекомендовали дружить с мальчиками. Тоже – не запрещали, но и не одобряли. А в пятнадцать лет я как с цепи сорвалась и начала дружить со всеми мальчиками подряд. Прям по-взрослому дружить.
Для ее семьи эта песня была знаковой. Ее любил петь папа, когда просил прощения у мамы за всякие пустяки. Пел папа очень плохо, но мама всегда оттаивала, и смеясь, говорила, что у него тоже бади весьма и весьма перфект, не говоря уж про соул. В такие моменты Алисе, хоть большой, хоть маленькой, было особенно хорошо.
– Я видела ее недавно на пляже, мы с ней хорошо так поболтали, – сказала Алиса, внимательно разглядывая Капусту, словно пытаясь угадать его реакцию и вовремя понять, хочет ли он сказать что-то еще, но Капуста вроде не хотел, – она рассказывала про свою маму, про Вадима…
– Ну, а теперь – твоя очередь, – Вадим, будто скинув с себя тяжелый груз, вновь деловито прошел по кухне, и даже галантно подлил ей пива в стакан, – рассказывай.
– А твоя мама?
– Кто это?
– Ну, вот я также и ходил. У меня была маленькая обезьянка, вернее обезьян, его звали Джимбо, но я называл его Какахой, типа, знаешь – «Непосредственно, Каха», а еще потому, что он кусался, и вообще, был какой-то неадекватный.
– Во что?
– Я такого никогда не мог сказать! К тому же вино все равно детское…
– И тебе все равно здесь не нравится и хочется назад?
– …Знаешь, – сказала Алиса, облизывая с ложечки пенку от латте, – у меня вчера так голова целый день болела, просто жуть. Наверное, это все чача поганая. И такая тоска из-за всего этого нашла. А сегодня я после учебы зашла прямо в море, покричала от холода, и прям полегчало.
– Это ненадолго, ненадолго, – шептала мама, зацеловывая на прощание ее лицо, но Алисино воображение уже подсовывало ей картинки – вот мама, в тулупе и валенках, бредет сквозь метель по далекому, холодному городу, а брошенная, никому ненужная Алиса сидит одна в пустой квартире.
– Это отцовская, памятная. А ты что так смотришь? – взвился Вадим на Капусту.
«Как это я не скучаю?!» – пропищала маленькая Алиса в голове, но голос ее заглушили волны.
– Куда вы уезжаете всегда на целые выходные? – вопрос сам выпал из Алисиного рта, и от неожиданности она даже немного покраснела – с теткой они за целый месяц практически и не разговаривали, и задавать личные вопросы ей казалось неприличным.
– Спасибо, что помог дойти, – наконец, сказала она, ставя перед ним дымящуюся чашку, – я вчера перебрала… У меня бывает такое иногда.
– Да что случилось-то? – возмущенно спросила она, пнув только что перевязанного Павла в ногу.
– Тут, в Сочи, начинаешь ценить простые вещи – газ, электричество, горячую воду, – улыбнулась она, – у тети Светы сейчас даже чаю не попить, полный предолимпийский мрак.
– Ой, не смеши меня! – сказала тетка и все равно рассмеялась.
– И что потом? Сразу на сцену к Лепсу? – цокала Алиса.
– Ага, стать владычицей морской, – отрезала тетка. Кусок говяжьей вырезки отлетал от туши и падал на прилавок.
– Вообще-то, он мой начальник.
– Странно, но Вадим утверждает, что мы вместе играли в детстве, пару раз, – заговорил снова Капуста, – но я этого вообще не помню.