– К тому же, мама считает, что при наличии нормального образования, она могла бы добиться гораздо большего…
– Мне до сих пор как-то так кажется, – вздохнула Алиса, – я даже волосы решила в темный цвет перекрасить, когда сюда приехала. Пока была блондинкой, даже до моря, бывало, не так просто пройти – ото всюду и свистели, и сигналили.
Алиса недоуменно посмотрела на Элю, и та в ответ виновато улыбнулась.
– Есть много разных игр на сообразительность…
– С такой арийской внешностью, как у меня, не бывает татар, – гордо заявил Вадим, – это фамилия моего отца. Про то, как он ее обрел, есть целая семейная легенда, но об этом сейчас я говорить не буду.
– Может, я и сделала…
– Типа, «бой, ю гонна кэрри зет уэйт э лонг тайм»?
Но это откровение не сделало их ближе. Алиса не помнила, в какой момент своей жизни она разучилась говорить «я тебя люблю» своим самым близким людям. Наверное, еще в Сургуте? Или при первом переезде в Сургут? Скорлупа сломалась, но что-то в ней замкнулось при этом, и слова эти, самые важные слова, слова, способные все изменить, не просто застревали где-то в горле, они застревали где-то еще раньше, еще на этапе складывания букв. Маленькая Алиса могла бесконечно посылать эти сигналы в пустоту вокруг себя, большая же упорно молчала там, где нужно было говорить. Дед не узнал об их встрече. Никто не узнал. В декабре того же года дед умер.
– А домой не стучался? – почти шепотом спросила Алиса. Игра в откровения ей совсем не нравилась. От всего услышанного хотелось встать под горячий душ.
Алисе никогда не нравилось, когда ее имя сокращали подобным образом. Она никак не ассоциировала себя с этой непонятной «Лисой», и ей казалось, что настоящая Алиса куда-то выпадает в этот момент. Даже странно, что она до сих пор никого не одернула по этому поводу. Каждый раз находились какие-то более важные моменты в разговоре. Вот и сейчас она просто сказала с грустной улыбкой:
– Нет, – Эля заливисто рассмеялась, – они же втроем живут, ну, Вадя, Костик и Пашка, в старой квартире Пашкиного шурина. А я живу с мамой. Я Вадьке предлагала к нам переехать, но он с мамой моей не хочет жить… Ревнует к маме, представляешь? Неадекватный какой-то. А как я от мамы уеду?..
– С каких это пор он прям Викторович? – ехидно спросила Таня.
– Ты тут вообще ни с кем не общаешься, да?
Теперь они сидели на корточках по обе стороны от Вадима. Капуста внимательно его разглядывал – свежая ссадина на лбу, любимая тельняшка прожжена на рукаве. Алиса маленькими глоточками пила кофе, вновь прислушиваясь к звукам со двора. Машину безуспешно продолжали заводить, ругаясь попутно на незнакомом языке.
– Я ему сказал, что он может и сам это сделать в любой момент.
– А я всегда хотел быть мальчиком из основной семьи. Без прочерка в свидетельстве о рождении. С фамилией отца, а не с девичьей матери. Который по закону родился, а не с боку-припеку…
– Да, – неожиданно честно призналась Алиса. Ей стало стыдно и неловко за себя.
Вокруг него сразу с громким хохотом столпились дети. Вадим быстро изобразил для них вялый акробатический кульбит и махнул рукой. Алиса послушно нажала на кнопку. В наушниках заиграла «Гражданская оборона» в акустике. Вадим, видимо, знал эту композицию посекундно и начал открывать рот одновременно с Летовым:
– Татары же разные бывают, – сказала Алиса.
– Привет, – смеющаяся девушка резво подскочила ей навстречу, – это про тебя говорил Капуста? Кооость, она пришла!
– Вот что за мода, чуть что, сразу мне звонить, – устало проговорил Капуста, подтверждая ее мысли. Из расстегнутой на горле ветровки выглядывал белый воротник офисной рубашки и узел зеленого галстука. Алиса впервые видела, чтобы он не переоделся после работы.
– Это я знаю. Самое беспощадное метро в мире – омское.
– Пасть завали про маму!
– Я так напилась вчера, – сказало Алисино чувство вины вместо приветствия, глядя прямо на тетку.
«Все в порядке, мама, не переживай, пожалуйста!» – кричала маленькая Алиса в голове. – «У меня все хорошо, я тебя люблю, мама!»
И она тоже была уверена, что ничего не скажет. Все это – чушь, вся эта затея с откровениями, и если им с Капустой действительно нужно было что-то выяснить между собой, так они, вроде, это сделали, а она, Алиса, тут совершенно не при чем. Она была уверена, что вообще никому и никогда этого не скажет, даже маме, даже кому-то там на небесах, если он там есть, и уж тем более, не этому человеку, которого она практически не знает. Но взгляд Вадима как-то давил, молчание Капусты давило, темнота давила, свечи давили, тишина, все давило на нее невыносимым грузом, и слова вдруг сами стали выплескиваться из ее рта.
встал в горле, но в каком?» – вещал довольный Вадим. Время перевалило уже за пять вечера, парни успели сходить в магазин за пивом и продуктами, а Алиса убраться в квартире, и теперь они втроем сидели за обеденным столом, как заправская семья, ели жареную картошку с мясом и запивали пивом. Пенный напиток заметно снизил накал страстей и головную боль, поэтому звук стиральной машинки, в которой полоскались Вадимовские вещи, можно было назвать даже уютным, и Алиса с Капустой блаженно улыбались, а Вадим, завернутый в клетчатый плед на манер римского императора, читал в пустоту обрывки своих сочинений.
– А потом мы как-то вышли вечером вместе из дома – ну, он до этого привел, как обычно Ксюху, дождался отца с работы, потом я подошел, мы втроем попили чаю – они болтали о чем-то, я молчал, и он засобирался домой, а мне тоже нужно было куда-то ехать, я уж не помню, и мы впервые вдвоем дошли вместе до остановки. Молча. А потом Вадим и говорит, мол, а давай нажремся?
– Вы бухали, что ли, перед работой?
– Не знаю… О чем говорить, зачем?