– Тебе ведь тяжеловато будет самой выплачивать, да?
Ада подсела к грустному Борису.
– Да Надька там таких условий понаставила, – отмахнулся Кирилл, – в общем, один пойду.
Она видела дождливый летний вечер, пустой автобус и красивого – теперь-то она точно знала, что это было так! – мужчину в пижонском пальто. Мужчина напророчил ей любовь, но исполнить свои пророчества не смог. Она видела себя совсем юной девчонкой, у которой впереди вся жизнь, и мог быть и Париж, и Таиланд, но девчонка зачем-то махала рукой улыбающемуся ей мужчине, а позади него тенью стояла женщина в цветастом платье, и она будет стоять там всегда. Они видела вино, которое сама себе разливала по бокалам – белое, красное, вино кружило голову и превращало ее в звездатую дрянь, которой она мечтала быть в детстве, хитрую и умную, но никто это ее воплощение так и не увидел, и не оценил. Она видела отца и дядю, спорящих на лавочке в одинаковых тельняшках, они одновременно поворачивали к ней головы и щурили глаза. На них хотелось напрыгнуть сзади, как это сделала сегодня Юля, и крепко обнять, но быть при этом маленькой девчонкой с еще большим, астаховским носом. Она видела себя сидящей на корточках перед пьяным братом, видела, как они обмениваются своим горем – брат молча, она с плачем, но горя все равно было на них поровну, видела лающего Желтопса, у которого был небольшой шанс в следующий раз снова родиться человеком. Она видела себя вчерашнюю со стороны – сидящую под дверью, глушащую шампанское, имеющую право на выбор и выбор этот сделавшую, и засыпающую за столом, посреди пустых бутылок и окурков. Она видела город Сочи, в котором никогда не была, и будущую Олимпиаду, она видела даже саму себя, одиноко скрючившуюся в машине под диско семидесятых. Шесть пятилеток пролетели, как сон.
– С Петей… – промямлил стушевавшийся Олежик.
– У меня сил нет совсем, – отстраненно проговорила Ада, и Кирилл закрыл глаза, – знаешь, даже стыдно: ведь не голод, не мор, не война, а жить не хочется.
– Ты должна решить прежде всего, чего ты хочешь, – часто советовал Кирилл.
– Андрюююша, блять… Ну, Андрюююша!..
… – я в гараже у себя! – кричал Кирилл в трубку, пытаясь заглушить собачий скулеж. – Довезешь меня до дома?
«Успокойся, успокойся», – твердила она сама себе, и колотила рукой по полу, не пытаясь встать.
– Так что ты, Борис, переживаешь, будет же и третий тайм, – весело сказал Вова-Орех.
– Потому, что это есть у него?
Момент стал решающим. И хотя еще достаточно долгое время после этого Ада не прикасалась к спиртному, про себя она уже знала, что тот момент должен обязательно повториться.
– Почему ты раньше не рассказывал? А родители знают? – когда кто-то из них говорил «родители», всегда имелось ввиду обе семьи.
Сев в машину, Ада обняла себя руками и прислонилась лбом к бардачку. Весь стабильный мир, возникший вокруг нее благодаря, наверное, стабильному Денису, распадался на части и частями этими летел ко всем чертям. Пошел снег. В поздних сумерках он был похож на куски молочной пенки. Зима, наступившая в ноябре, никак не хотела кончаться. В Таиланде было уже темно, как ночью, и вечное лето. Ада замерзла, и, заведя машину, включила климат-контроль на плюс 27, как на юге. На юге хорошо. Она порылась в компакт-дисках брата и с удивлением достала «Boney M» – совсем не в его вкусе, но, действительно, ностальгично. Она нашла «Never Never Change Your Lovers» и нажала на «Play». Когда ей было лет восемь, эта песня каждым летним вечером доносилась с соседнего балкона.
– Хочет, чтобы я помещение клиники либо оставил ей целиком, – продолжал Кирилл, – либо, чтобы мы его продали.
– Да сложно компанию, что ли, найти, в зуботехнической-то лаборатории?..
Под Сукачева она частенько доходила до последней стадии. Но иногда бывала еще одна. Тогда она снова подходила к зеркалу и смотрела на себя уже новыми глазами. Эти глаза неестественно блестели, но им она доверяла. Она говорила тогда:
– Желтопёс! – к Кириллу вернулась былая бодрость и он громко хлопнул в ладоши, приглашая того тоже войти, но Желтопёс предпочел остаться снаружи. – Ту собачку, что бежит за мной, зовут Последний Шанс… А, херово я пою. Он меня так напугал сегодня. Я полез в погреб, поднимаюсь, думая, что я тут один, и упираюсь в его морду…
– Тогда просто не получилось! А в этот раз все по-другому!
Только в течении следующей недели Ада осознала, как мало в ее нынешней жизни таких вот незатейливых сборищ, пусть даже с чужими друзьями. Словно подпитанная дурацкими разговорами, она порхала как птичка – провела хорошую фотосессию для январской женщины, написала пару весьма солнечных и искрометных заметок в «Танечку», коллеги не раздражали, а встреча с Денисом не принесла разочарования.
– И что все заладили, про это потом, будто конец света ждут, – пробубнила Ада.
– У тебя своих проблем хватает. Их тоже зачем расстраивать – они и так переживают…
И все встало на свои места.
После того, как погрустневший Олежик вышел, Натали подсела к Аде с Юлей и спросила:
– О, а эту помнишь? – оживился Кирилл. – У соседей раньше играла постоянно, когда мы маленькими были?
– Эх… – Кирилл провел указательным пальцем по рулю. Был ранний субботний вечер, они с Адой уже минут пятнадцать черепашьим ходом двигались в пробке по улице 70-летия Октября. Третью зиму подряд морозы в январе стабильно держались под минус тридцать, что, с одной стороны, уменьшало количество машин в городе, а с другой – периодически образовывало заторы на дорогах, когда чей-нибудь автомобиль переставал функционировать. Сама Ада даже не рисковала выезжать в такую погоду на своей старой «Тойоте» восемьдесят девятого года выпуска, и брат периодически забирал ее с работы. У Кирилла по субботам чаще всего был выходной, но, когда семейные вечера перестали быть для него семейными, он цеплялся за любой повод, чтобы не оставаться в одиночестве.
Выйдя из бассейна, они пошли погреться в сауну: Юля – с торжествующей улыбкой Олимпийского чемпиона, Ада – проклиная себя за неспортивность. В сауне их сразу атаковал Олежик, пытаясь поведать странную, непонятную историю про какие-то джинсы.
– Мы все просрали, Адель, все…
– Как не хочет – хочет! – искренне удивился Олежик и в подтверждение потряс сына.