– Не праздник, но поввод есть… Ты водку будешь? Это трудная вода, – Кирилл почти счастливо засмеялся и раскинулся на снегу, – хотя нет, тебе же еще нас домой везти. Да ты и сама неплохо справляешься, с водкой-то…
– А помнишь, как ты в десятом классе окно разбил, а к директору вместо своего отца пришел с моим, чтобы тебе дома не влетело? – вспомнила вдруг Ада, когда они подъезжали к ее дому.
Ада отрицательно покачала головой.
– Я – Аделаида, я – звездатая дрянь! – говорила она зеркалу. В зеркале стояла поразительно красивая молодая женщина, с выразительными, сияющими глазами и точеным носиком, и звонко пела в ответ:
Эти слова как-то больно хлестанули Аду по душе, но ей почему-то впервые не захотелось ничего отрицать. Она опустилась на корточки перед лежащим братом и тихо призналась:
– Ну, не хочешь, как хочешь, – сдался Кирилл и допил одним глотком оставшуюся водку, закусив отменным огурцом, – водка кончилась, надо еще взять.
Еще нужно было покончив с собой, уничтожить весь мир, но Ада уснула.
– Напряженные тогда соседи снизу были, а не твой дурацкий матч! Я этот хоккей ваш дурацкий ненавижу!
– Одна? Скучно же… И холодно еще.
– Это смотря, чего ты хотела.
– В смысле?
– Вот, Игореша, а мы уже с мамой скоро и второй тайм отыграем…
– А где Кузьмич-то? – спрашивал Кирилл, и все наперебой начинали ему отвечать:
– Да, помню, – улыбнулась Ада, и к припеву они оба, не сговариваясь, начали подпевать на ломаном английском, прихлопывая ладошами в такт:
– Ты не думала уже просто родить от своего женатика? – спросила она по телефону после встречи в магазине. – Раньше я мечтала, чтобы ты вышла замуж, но сейчас думаю, что надо хотя бы самой родить, пока не поздно…
– Ну, я, может, пива завтра там выпью, ты тогда за руль сядешь. Чтоб нормально себя чувствовала завтра, в смысле.
– Это еще почему? – Кирилл вроде бы рассмеялся, но глаза так и не поднял, словно спросил на автомате, а сам думал о другом.
– Не соглашайся, Адель, – задумчиво протянул Кирилл. Ада обожала, как он коверкал ее имя, удлиняя последний слог, – хочет приятно сделать, ну продай ты свою развалюху, он пусть ту сумму добавит, которая у него есть, и будет тебе нормальная машина.
– Люди делятся на две категории. Для одних окружающие в подавляющем большинстве своем очень симпатичные люди. Например, для моей медсестры, Ленки Гольтлиб, что сантехник, скажем, Вася, что начмед Егоровна – просто замечательнейшие создания. Она прям может подойти ко мне и сказать: «Этот Вася такой красивый, правда?», хотя Вася – прыщавый подонок с ацефалией, а Егоровна – старая дура в миниюбке и с ногами-колесом. Ленка Гольтлиб потрясающе, ошеломительно счастлива!.. А мы с тобой, Адель, относимся к другой категории. Для нас большинство людей омерзительно-отвратительны. Посмотри вокруг! Мы окружены дряблыми толстыми задницами, рожами-кирпичом и пошлейшей глупостью! И ведь все эти люди считают себя нормальными, вот что самое ужасное!
Мать иногда обвиняла Аду в том, что та даже не пыталась создать свое прошлое и хорошие воспоминания – ничем не интересовалась, не искала чьей-то дружбы или симпатии.
Еще в школе учительница физкультуры сказала Аде:
– Но, знаешь, о чем я думаю? Этот твой Денис – не такой уж и антигерой, каким ты его последнее время выставляешь.
– А какая она, твоя жена? – спрашивала иногда Ада у Дениса, разглаживая ладонью одеяло у него на груди.
Сукачев, свободный, милый, решительный Сукачев пел не с ноутбука, а откуда-то с потолка. Ада, раскачиваясь на табуретке, плавно, как дирижер, размахивала руками, помогая ему подбирать ноты и находить слова. Пузырьки от шампанского жгли язык и лопались на затылке. Душа, опустошенная за последние три дня и пять лет, постепенно наполнялась. После брюта «Российское полусладкое» казалось похожим на любимую Борисом «Грушевку».
– К Наде – только сзади, – пробормотал он, – думаешь, что так долго все это тянется? Вот, пытаемся договориться. Херово только пока получается.
– Но ты ведь сама знала с самого начала, что этого не будет. Ведь знала?
– А где они выпивку берут, с собой приносят?
– И серебро бы взяли, если бы твоя жена тайно за «Акбарс» не болела, – пошутил Кирилл, намекая на татарские корни Петиной жены, и они с Борисом по-детски захихикали.
– Может, ты и прав…
– Хуже простых дураков могут быть только дураки инициативные, – вещал Кирилл.