Всё в дыму… [СИ] (самиздат): читать книгу онлайн полностью и бесплатно

"Истина – словно гроза. Она идет к тебе, ты ее слышишь".

– Она отказывалась работать, – отрезал герр Линденманн, переставляя собранную со стола посуду в раковину. Ди настаивал, чтобы родительский фарфор не смели загружать в моечную машину.

Короче, к черту людишек с их непонятными мотивами и проблемами, мелкими дрязгами и противоречивыми поступками! Нормальному грею следует держаться от них подальше. Он не пуэсторианец, чтобы купиться на байки о красоте всеобщего смешения.

– Феликс, вам хорошо видно?

– Вас кто-то попросил это сделать, Феликс? – Ди облизал зубчики вилки, смутно сожалея, что нельзя поступить так же и с тарелкой, и теперь мелкими глотками смаковал подсоленную воду.

Die Wahrheit ist ein Chor aus Wind…

– Можете вытащить свечи, – снисходительно отозвался Ди. Любопытство разгоралось в нем все сильнее. – Я знаю, где вы их прячете.

– Что?

– Герр Линденманн?

– Эм-м… Я не вовремя?

Впервые за этот вечер голубенький фартук с оборками и рюшами прекрасно смотрится на донне Лючии.

– Религиозные убеждения, герр Линденманн, не всегда позволяют нам выбирать.

– Ой, ну здрасьте вам! Здрасьте и спокойной ночи! Идите уже, мне тут убраться нужно и успеть позаниматься собой, между про-очим.

Видимо, личности донны Лючии не просто смешивались, во всех смыслах этого слова. Как бы не оказалось, что каждая из них параллельно еще и сходит с ума – по отдельности, по-своему.

Ясно было лишь, что Настасья Филипповна начала общаться с Фрумой-Дворой относительно недавно. То есть безумие прогрессирует. Некоторое время Ди следил за тем, как пятничная личность донны Лючии сортирует зерно, и вдруг сообразил, что они сидят почти в полной темноте.

– Ох! Ну я же говорило не пользоваться этими тарелками! – Никки падает на колени, ломает над осколками руки. – Я же специально, специально купило черный антикварный серви-из!

И услышал, как бьется старинный фарфор о белый мраморный пол его кухни.

– Феликс устал.

Но Ди уже поднимается по лестнице. Усталость душит его изнутри и снаружи, и ему кажется: не доползет до постели, свалится прямо здесь или у входа в спальню, на пороге. Вот положит на него голову и вырубится, наконец.

Холодный бутон в его груди шевельнулся, выгибая и снова сворачивая стебель. Расправленные листья легонько царапались зубчатыми краями. Кончики лепестков окрасились в нежный дым. В целом, будь растение реальным, Ди сказал бы, что это роза, роза необычных оттенков. Пепел и аметист. Вот люди, к примеру, в какие только цвета несчастные цветочки не перекрашивают. Зачем-то.

– Ах, ну какие вы все неуклюжие! Ну, не трогали бы ничего, раз ничего не уме-е-ете!

Приплыли. Феликс в фартуке Никки, перебирающий чечевицу для Фрумы-Дворы. Ди, конечно, был в курсе, что личности донны Лючии каким-то образом общаются между собой. Влюбленность воскресного герра Линденманна в приходящего по средам андрогина уже не вызывала удивления. Зато сама донна Лючия вызывала немалое беспокойство – и довольно давно.

Тут бы в том смешении, что под боком происходит, разобраться.

**21**

В этот раз Ди продержался до середины лета. Привел в порядок дом, и газоны, и гаражи, и даже садик, в котором обнаружились позабытые еще мамой клумбы. На них, конечно, не росло ничего, кроме нагло колосящихся сорняков, однако Ди подрядил на задачу донну Лючию, и оказалось, что Настасья Филипповна Барашкова – дровосек, садовница и повелительница имбирного печенья – умеет неплохо сажать цветы.

Ничего, что она периодически превращалась то в чернокожего баскетболиста Феликса, то в Иру Эриха, растерянно оглядывающего свои лишенные "кильтыка" бедра, и забывала о том, что делает. Рано или поздно – как правило, в течение часа – понедельничная личность донны Лючии возвращалась и вновь натягивала садовые перчатки.

Убедившись же, что ноющая боль где-то глубоко внутри – словно давняя незаживающая рана – не исчезает, Ди собрался с духом и заново погрузился в пересмотр недавних событий.

Тоска по родителям постепенно утрачивала резкость. Холодный ком в груди рассосался окончательно, оставив за собой невидимый след ожога и спящую пепельную розу в аметистовых листьях. Нет, нельзя сказать, что тоска ушла – она впиталась в кости, растворилась в крови, проникла в каждую клетку, осела в ДНК.

Поначалу он лгал себе, размышляя, каким именно образом монотонность размеренного существования вынуждает бездействовать мозг, доставляя столько неудобств. Беспокойный поверхностный сон на измятых подушках, вялый аппетит, невозможность подолгу сосредоточиться, допустим, на содержании книги – все это раздражало. Поиски причины – обстоятельные, взвешенные, беспристрастные – приводили к одному и тому же: нет, не каждодневная рутина засасывала Ди, растворяя его покой.

Ди говорил себе с усмешкой, что, подобно Восьмеричному Ликтору, прошел коллайдер, перестроивший все частицы его тела. Просто коллайдер с ним приключился не адронный, а "андронный", сделал из грея нечто, больше напоминающее человека. Это ведь людям, с их несуразно короткими жизнями, свойственно чахнуть по тем, кого ни за что не вернуть.