– Как это где? – удивился он. – У тебя, конечно. Здесь.
Наконец под утро мне стало легче, а через несколько часов я понял, что здоров. Боль, терзавшая меня в последние дни, прошла. Голоса сначала ослабли до невнятного шепота где-то на периферии сознания, а потом и вовсе пропали. Но я был так слаб, что не мог пошевелить и пальцем, даже открыть глаза не было сил.
За весь день мы остановились лишь раз, для того чтобы накормить и напоить лошадей, и к вечеру прибыли на постоялый двор. Вожатый велел нам распрячь лошадей и отвести их в конюшню, а затем немедленно вернуться к повозкам и не отходить от них до самого утра. Время было смутное, и грабежи случались все чаще и чаще.
– Фил! Филипп! – звал он негромко, уверенный, что мальчик уже проснулся, – Анна пришла за тобой. Вы собирались сегодня в больницу.
Таким образом, я обошел, вернее, облетел всю Венгрию. И через год случай вернул меня в родные края. Произошло это так. Однажды, кружа ночью в поисках добычи над дорогой, я увидел обоз из двенадцати повозок, смутно показавшийся мне знакомым. Любопытство проснулось во мне, и я рискнул спуститься чуть ниже, несмотря на то, что меня могли увидеть. И через несколько минут я узнал их. Это были те самые купцы, которые наняли нас с Дьюлой охранять их караван. Теперь они возвращались из Франции, тяжело нагруженные товарами. Я не смог удержаться. Меня влекло к этим людям какое-то новое, сентиментальное чувство, неожиданно появившееся в моей груди. И я следовал за ними, по ночам убивая их одного за другим, а затем складывая растерзанные тела около головной повозки, там, где сидел сжимавший в руках свою пику Петер. Конечно, я мог бы перебить их за одну ночь, но я растягивал удовольствие, совсем как ребенок, который откладывает леденец, чтобы насладиться его вкусом позже. Вскоре они догадались, кто их преследует. Купцы даже бросили часть товара и мчались днями так, словно за ними гнался сам дьявол. Что ж, возможно, так и было. Лес был очень большим, и они так и не успели добраться до города. Последней ночью, не скрываясь, я явился перед Петером, который остался один. Нужно отдать ему должное – он встретил смерть достойно, в отличие от своих попутчиков, умиравших с визгом и криками. Я сломал пополам его пику, а потом, невзирая на жалкое сопротивление, впился длинными клыками в его шею, пахнущую чесноком. Это было смешно. Он натерся чесноком, надеясь, что запах отпугнет меня. Детские сказки! Я пил, пока не насытился, и с грустью ощущал, как со смертью последнего уходит это новое чувство, волновавшее меня.
Но купцы вскоре и сами догадались, что над этими землями пронеслась «черная смерть». Они неплохо знали дорогу, по которой ездили не раз и не два. Но за весь день нам не встретилось ни единого человека. Ни крестьянина на осле, ни всадника. А когда увидели, что постоялый двор у дороги пуст и заброшен, хотя не далее как два месяца назад это было самое оживленное место, где с утра до ночи толпились заезжие купцы и путешественники, то стало ясно все. Поэтому мы изо всех сил гнали обоз все дальше и дальше до самой ночи, когда усталые лошади вдруг отказались двигаться.
Несколько раз он приглашал меня в замок Батори полюбоваться на его красавицу. Я отказывался, но однажды взыграло любопытство, и ночью я слетал с ним в Трансильванию.
– Вот, – сказал он, – как очухается, будет нам слуга. И в доме, и…
В кабинете главврача двое полицейский допрашивали сестру Веронику. В распахнутое окно билось лето, подсвечивая ярко зеленым цветом полупрозрачные листья деревьев. Казалось, что парк стремился захватить и все мрачное здание четвертого отделения. Наверное, с воздуха, из самолета вся территория психиатрического отделения казалась лесом. Но сам кабинет, с его серо-голубыми стенами и белым столом посредине, казался холодным и мрачным. А сейчас особую мрачность ему придавали двое полицейских в форме и зареванная Вероника.
– Если спросят, говори, что деревня заброшена, но ни слова про чуму. Как бы они не бросили со страху нас с тобой здесь на пустой дороге.
– Нам нужно повидать Александру Карми, – уверенным голосом произнесла Анна.
Однажды, примерно через неделю после означенных событий, я вдруг понял, что с самого вечера не видел ни Дьюлы, ни Пирошки. Это было странно, потому что мы обязательно встречались, как только темнело, чтобы решить, что делать ночью. Не найдя никого ни в библиотеке, ни в других помещениях замка, я решил спуститься в подземелье, надеясь застать их там за какими-то переделками. Пирошка постоянно что-то там украшала, вешала на стены искусственные цветы, раскладывала салфеточки, словом, превращала убежище в аналог деревенского дома. За двести лет она так и не изменила своим вкусам. Я спустился вниз и издали увидел, что гроб открыт и, как мне показалось, пуст.
Его кровь отдавала запахом вина и ударила мне в голову. Я ведь даже не знал, что тоже могу напиться, и иногда очень сожалел о такой несправедливости. Поистине, мое новое существование открывало для меня все больше возможностей.
Этим и ограничились меры предосторожности, предпринятые мной.
Случайный прохожий решил бы, что Иштван успокаивает себя, медитирует. Но это было не так. Перед глазами опекун удерживал образ Филиппа Карми.
– Нет, это ты пожертвовал его жизнью, – заметил я.
– Я догадывалась о вашей природе, Иштван. И поверьте, я не порицаю вас и не боюсь. В моем возрасте люди уже ничего не боятся.
– Но я пью человеческую кровь! – воскликнул я, задетый таким равнодушием. – Разве вас это не пугает?
Она помолчала, словно давая мне успокоиться, а потом продолжила:
– Какое животное в природе не убивает ради жизни? Так было всегда – одни выживают за счет других. Люди тоже поедают коров и овец, но не считают это убийством. Даже, если помните, делают кровяную колбасу. А некоторые народы, например тибетцы, пьют свежую кровь яков. Это делается лишь для того, чтобы выжить и вырастить детей. Вам, Иштван, нужна кровь, чтобы не деградировать, потому что вечная жизнь у вас и так уже есть, а убить вас непросто. И это понятно. Вы имеете могучий ум, который необходимо сберечь, и можете принести пользу человечеству, далеким потомком которого вы являетесь. Но на свете много людей, которые убивают себе подобных лишь для удовольствия. Вот это – и есть грех и зло. Я знаю, что в этом вы и сами убедились, поскольку ваше пропитание зависит теперь от злобы самих людей. Поэтому я не порицаю вас, да и за что? Не вы выбирали свою судьбу. Но я не хочу бессмертия. Предложи вы мне его раньше лет на тридцать, я бы согласилась. Думаю, что согласилась бы. Но сейчас – поздно. Просто дайте мне спокойно умереть, когда пробьет мой час.
Наивная старушка думала, что я продолжаю выискивать несчастные жертвы поножовщины, чтобы удовлетворить свой аппетит. Она думала, что я – этакий вампир-вегетерианец, не способный на убийство. И я не стал говорить ей, что могу еще и внушать обычным людям, что они должны убивать вместо меня. Хотя в последнее время я все чаще прибегал к такому приему, потому что всегда на месте случайного преступления тотчас оказывалась полиция. Да еще взяли моду производить вскрытие трупов, и, обнаружив, что крови в них нет, могли бы раздуть целую историю, а потом выследить или вычислить меня. А мне очень не хотелось, чтобы жертв оказывалось больше, чем нужно, ведь в таком случае все равно пришлось бы прибегать к внушению и убирать всех причастных к моим поискам. Все это было хлопотно и могло отнять уйму времени, которое я желал бы проводить с удовольствием. Вот почему в последнее время я просто инсценировал убийства, выбирая на роль исполнителей неуравновешенных и сумасшедших людей, либо обставляя все так, что ни один детектив не догадался бы, в чем тут дело.
Я пристрастился к чтению детективов и полицейских отчетов сначала лишь для того чтобы обставлять свою охоту без ошибок, а потом просто втянулся в это интереснейшее чтение. Поэтому с каждым разом моя охота становилась все более изощренной в художественном смысле. Я обставлял очередное убийство как спектакль, желая получить и пищу, и удовольствие. В помощницы для своих проделок я выбрал домоправительницу госпожи Елизаветы – Анну. Эта здоровая и не слишком грамотная бабища в те годы сильно облегчила мою жизнь. Я уже писал, что крови для поддержания себя в тонусе мне требовалось немного – литров пять в месяц, считай одна жертва. И эту жертву мне теперь как на подносе доставляла Анна Торн собственной персоной. Она выписывала слуг всегда издалека, такое правило ввел я сам. Очень часто слуга только и успевал, что переступить порог дома. Особенно доставалось конюхам – их перебывало человек двадцать и все из каких-то далеких, забытых богом деревень. Госпожу Елизавету о прибытии нового слуги в курс не вводили, иначе у старушки просто бы закружилась голова от смены работников. Трупы конюхов Анна собственноручно закапывала у заброшенной часовни в саду. Садом уже много лет никто не занимался, и не было опасности, что часовню захотят снести.
В список ее жертв также вошла пара-тройка горничных. Но здесь следовало действовать тоньше. Горничных Анна убивала, только когда они впадали в немилость, и Елизавета вдохновенно распекала их за какую-то оплошность. Вот тогда они были готовы к употреблению, потому что после скандала любая уважающая себя горничная должна была бы попросить расчет. А расчет выписывала Анна. Ну а уж в самые голодные месяцы я, конечно, искал другие пути. Сами понимаете, что особого труда это не составляло. Да и размяться не мешало.
Анне я тоже открылся. Но сделал это без страха: глупая женщина была без памяти влюблена в меня. Поверьте, здесь обошлось без всякого внушения. Как я уже говорил, люди считают меня очень красивым. За века существования я довел искусство флирта до совершенства, и мне ничего не стоило влюбить в себя домоправительницу Елизаветы. Забавно, но, кажется, я был ее первой любовью. Видели бы вы, как она смотрела на меня своими большими коровьими глазами, в которых застыло беззаветное обожание. Разумеется, я дал ей надежду: пару раз шепнул какие-то глупости и нежно коснулся ее пухлой руки. Удивительно, но этого хватило. С тех пор она стала моей верной служанкой. Требовалось лишь время от времени поддерживать ее чувства, с чем я успешно справлялся, даря ей какую-нибудь безделушку или преподнося цветы (разумеется, в строгой тайне). Это одновременно и забавляло меня, и было очень полезным. Так что в Барнеби я обрел спокойную, размеренную, но вместе с тем интересную жизнь.
Могу сказать, что в те времена я начал крепко задумываться о карьере киносценариста и даже отослал несколько сценариев под псевдонимом. Один из фильмов был снят. Вы, конечно, помните историю про вампиров, которые питались консервированной кровью? Глупейшая история, но сценарий – мой. Я задумывал комедию, но, как видно, люди еще не способны видеть смешное в том, что смешно. Поэтому фильм получился слабым, и я не горжусь авторством. Может быть, когда-нибудь я напишу выдающийся сценарий, а потом сам сниму по нему выдающийся фильм, но не в ближайшее время.
Несколько лет я провел в неге, посвящая все свое время удовольствиям и любимым занятиям. У меня был собеседник, книги, роскошный дом. Что еще нужно? Но всему приходит конец. Как я уже давно убедился, абсолютно всему. Я научился отпускать прошлое без сожаления и ни к чему не привязываться в настоящем. Смерть моего друга Елизаветы хоть и не была неожиданной, но как и любая смерть, показалась мне внезапной. Хотя я не склонен к сентиментальности, но потеря друга, равного тебе почти во всем, огромная утрата и для человека, и для вампира.
На похоронах Елизаветы я с любопытством изучал новых хозяев дома, который успел стать мне почти родным. Больше всего я боялся, что они окажутся противными и глупыми обывателями, ничего не видящими дальше своего носа и кормушки. Вы ждете, что сейчас я скажу, что все оказалось иначе? Нет, нет и нет. Леонид и Александра Карми были именно такими, какими я не хотел бы их видеть. Обычная среднестатистическая семья, не представлявшая никакого интереса. Во всяком случае, не представлявшая интереса для меня. По моей просьбе Елизавета завещала флигель Анне Торн – я желал и после ее смерти пользоваться услугами этой достойной женщины. Теперь Анна была привязана к дому Карми до конца жизни, и я мог еще несколько лет не волноваться о своих насущных проблемах.
Вопреки разочарованию я отправился-таки знакомиться с новой семьей, поселившейся в доме госпожи Елизаветы. Но в каждом несчастье, как водится, содержится и толика счастья. Таким кусочком счастья для меня оказался сын четы Карми – Филипп. Мальчик очаровал меня своим быстрым умом и мягкой манерой общения. Несмотря на свой возраст, он обладал такими качествами, как верность и бесстрашие, в чем вскоре мне удалось убедиться. Его интерес к истории был настолько глубоким, что мог бы сделать честь взрослому специалисту в этой области. Родители со своим поверхностным отношением ко всему, что свойственно недалеким особям, не замечали этого дара в своем сыне, и ребенок рос подобно сорной траве. Попади он в хорошие руки, из него бы вырос один из тех людей, на которых зиждется история человечества. Вот так и пропадают таланты, часто заброшенные или ориентированные не туда, куда следовало бы их направить.
Кстати, продолжая тему о неординарных личностях. Моего лучшего друга, Елизавету, поддавшись сентиментальному порыву, я перезахоронил. Прилетев в одну из безлунных ночей на кладбище, я вырыл гроб моей старой подруги и забрал тело. Пустой гроб закопал обратно, а Елизавету похоронил в гробнице, скрытой под моим домом. Мне была невыносима мысль о том, что мой единственный друг лежит на кладбище среди простого народа, который не стоит даже ее мизинца. Она должна покоиться достойно, в тишине и благости. И вечная печаль мраморного ангела будет бесконечным плачем по единственному человеку, который понимал меня. С тех пор я часто приходил туда, отодвигал мраморную крышку и беседовал с ней как с живой. Эти беседы и встречи успокаивали, словно Елизавета не покидала меня. Даже когда глупый и трусливый Леонид обнаружил гробницу, я не стал перепрятывать тело. Я и по сей день искренне верю, что для Елизаветы так лучше.
Возможно, я так бы и следил за этой семьей, предоставив им губить зарождающийся талант, если бы Филипп, или, как его называли в семье, Фил, не выделил меня из своего окружения и не привязался бы всей душой. Наша дружба крепла, и вскоре я стал единственным его наперсником. Наверное, тогда мне пришла мысль вырастить чудесного мальчика как своего собственного сына, а впоследствии открыть ему правду и подарить бессмертие, если он сам того пожелает. О, когда бы сбылась такая мечта, я оказался бы счастливейшим среди бессмертных!