Адам Смит в Пекине: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Правительственные программы поддержки сельского хозяйства, ирригации и водного транспорта были составляющими борьбы Цин с временной и географической неравномерностью экономического развития страны. Как мы уже отмечали, методом борьбы с географической неравномерностью была политика подъема периферийных районов с помощью рыночных механизмов. Этому служило содействие миграции в малонаселенные районы через информирование населения, создание инфраструктуры и займы, распространение новых сортов зерновых и новых ремесел, большие вложения в инфраструктуру с целью обеспечить пропитание населения в экологически неблагоприятных районах, а также такое налогообложение земли, которое поддерживало бы беднейшие регионы[588].

Что же до неравномерности временного развития, то здесь Цин действовали прежде всего путем широкого и очень хорошо скоординированного создания постоянно поддерживаемых запасов зерна. Правительство Цин полагалось на рыночные механизмы в деле обеспечения пропитанием огромного и все растущего населения Китая не меньше своих предшественников, а может быть, и больше. Однако оно превзошло все другие правительства в защите населения от изменчивости рынка зерновых, создавая систему зернохранилищ, которые позволяли в плодородные годы закупать и закладывать на хранение зерно по низким ценам, а во времена недорода и высоких цен — продавать его по ценам ниже рыночных. Больше того, чиновники самого высокого уровня занимались координацией притока запасов зерна в местные зернохранилища так, что каждое из них могло быстро и эффективно отреагировать на циклические изменения цен[589].

Результатом принятых экономических мер были исключительный мир, процветание и демографический рост, которые превратили Китай XVIII века в яркий пример «естественного пути к изобилию», а для европейцев, выступавших за просвещенную монархию, меритократию и сельское хозяйство как основу национальной экономики, это был еще и вдохновляющий пример. И хотя, замечает Роу, ни один из китайских ученых XVIII века не изучал вклад частного предпринимательства в национальную экономику, Чэнь Хонмоу, которого мы уже цитировали, тем не менее считал рынок важным инструментом управления — так же как Смит, Гоббс, Локк или Монтескье.

Чэнь без колебаний прибегает к аргументу о выгоде, когда ему надо заручиться поддержкой местного населения для осуществления различных проектов, таких как строительство новых дорог, введение в региональном производстве новых наименований производимых на экспорт товаров, строительство общинных зернохранилищ и т. д. Оперируя понятием, очень близким к «невидимой руке» Смита, Чэнь заявляет, что эти новации принесут выгоду всем... так, что выгоду получит каждый[590].

Однако ни Чэнь, ни его современники «не отвергают конфуцианского идеала общественной гармонии в угоду представлению о ничем не сдерживаемой борьбе на рынках... и откровенной политики laissez-faire (полной свободы торговли)»[591]. Хотя Смит не был конфуцианцем, как мы видели в главе 2, он, как и Чэнь, не принимал идею обращения к политике laissez-faire, если это идет в ущерб общественному спокойствию и национальной безопасности. И окажись он на месте Чэня, он, наверное, поступал бы так же. Правда, Смит считал, что развитие внешней торговли, в особенности с использованием китайского флота, способствовало бы дальнейшему обогащению Китая. Однако в своем «Богатстве народов» он выступает именно за такое экономическое развитие, которое проводили правители Цин: приоритетное развитие сельского хозяйства, перераспределение земли и ее культивация, создание и расширение внутреннего рынка.

Недостаток представлений Чэня и правителей Цин о развитии страны состоит не в том, что они отвергали безоговорочное обращение к политике laissez-faire, а в том, что они не видели, как собирается буря, готовая обрушиться на берега Китая. Как и Смит, они не смогли увидеть, что по видимости «неестественный» путь Европы к изобилию по существу был переустройством мира через созидательное разрушение, чего еще не знала история мира. По словам Макнила, «европейские корабли вывернули Евразию наизнанку. Теперь местом столкновения с чужаками становятся не степи, а моря, и автономному существованию азиатских народов и государств приходит конец»[592]. Если уж Смит, находившийся в эпицентре бури, не видел ее приближения, то надо извинить слепоту Чэня и правителей Цин. Важнее то, что они, как и многие наши современники, не видели фундаментальной разницы между капиталистическим и некапиталистическим рыночным развитием.

В заключении своего классического исследования о формировании «самого большого и устойчивого государства в мире» Марк Элвин высказывает мысль, что в результате собственных успехов в развитии гигантского национального рынка Китай попал в ловушку в высокой точке равновесия. Из-за быстрого роста производства и населения истощились все ресурсы, кроме рабочей силы, и поэтому вводить повышающие доходность инновации становится очень трудно.

Уменьшение излишков сельскохозяйственной продукции, падение доходов и спроса на душу населения, снижение стоимости рабочей силы и рост затрат на ресурсы и капитал, когда технологии в сельском хозяйстве и на транспорте уже достигли такого высокого уровня, что усовершенствования становятся непростыми, привели к тому, что крестьяне и торговцы уже не могли двигаться в сторону трудосберегающей механизации, но только в сторону экономии средств на ресурсах и на основном капитале. Огромные, но практически статичные рынки не могли создать для системы производства тех узких мест, которые стимулировали бы творческую активность. Когда возникает кратковременная нехватка чего-либо, расторопность торговли при дешевом транспорте становится более действенным и надежным средством, чем изобретение новых машин. Эту ситуацию можно характеризовать как «ловушку в высокой точке равновесия»[593].

Из сказанного не вполне понятно, когда конкретно Китай попался в ловушку в высокой точке равновесия. Элвин делает два утверждения, которые не то чтобы помогают ответить этот вопрос, но определяют природу рыночного развития при династии Мин и в начале правления Цин. Первое состоит в том, что с отменой крепостничества и кабального арендаторства в эпоху Цин в сельских районах началось развитие «общества совершенно нового типа». Второе — в том, что «технологические инновации и изобретения в период 800-1300 годов привели к таким невероятным переменам, результат которых может быть описан адекватно только как революция, так что последующее развитие Китая замедлилось не только относительно быстро развивавшейся Европы, но и относительно предшествующего развития самого Китая»[594].

Описание развития Китая до 1300 года выходит за рамки нашего исследования. Здесь нам достаточно сказать, что есть надежные основания (включая приводимые Элвином) поверить утверждению Кристофера Чейз-Данна (Christopher Chase-Dunn) и Томаса Холла (Thomas Hall), что «капитализм» едва не состоялся в Китае эпохи Сон[595]. В настоящей главе мы уже отмечали, что тенденции, ставшие типичными для развития Европы по капиталистическому пути в «долгом» XVI веке, уже имелись в Китае в эпохи Сон и Юань. Поэтому замедление развития Китая после 1300 года можно рассматривать как первое попадание в ловушку в высокой точке равновесия — что, кажется, делает и сам Смит, когда замечает: «Возможно, еще задолго до Марко Поло Китай приобрел все те богатства, которые можно было приобрести при его законах и институтах»[596].

Однако приведенная интерпретация противоречит факту необыкновенного экономического роста, который Сугихара называет китайским чудом XVIII века и благодаря которому (как мы видели на графике 1.1) доля Восточной Азии в мировом ВВП продолжала расти еще в течение полувека после начала британской промышленной революции. Как же объяснить этот новый виток экономического роста, если Китай вступил в период застоя около 1300 года или даже раньше? Неужели деятельность правителей Мин и Цин (в начале их правления) по государственному строительству и развитию экономики, а также появление при Цин «абсолютно нового типа общества в деревне» не помогли Китаю освободиться из этой ловушки в высокой точке равновесия? На этот вопрос мы попробуем ответить, опираясь на установленное в главе 3 различие между капиталистическим и основанном на рынке некапиталистическим развитием.

Во-первых, установленная Смитом тенденция попадания в ловушку в высокой точке равновесия не исключает того, что точка равновесия может стать еще выше в случае соответствующих изменений географических и институциональных условий рассматриваемой экономики. Во-вторых, китайское экономическое чудо XVIII века может быть наилучшим образом интерпретировано именно как переход экономики из высокой точки равновесия в еще более высокую, прежде всего в связи с географическими и институциональными переменами, которые произвели правители Мин и Цин. В-третьих, несмотря на этот новый подъем, рыночное развитие в Китае шло в противоположном (сравнительно с Европой) направлении, поскольку становилось менее, а не более капиталистическим[597].

В главах 3 и 8 мы уже говорили, что капиталистический характер развития, основанного на рынке, определяется не наличием капиталистических институтов и их соотношением, но отношением государственной власти к капиталу. Как бы много ни было капиталистов при определенной рыночной экономике, если государство не подчинено их классовым интересам, эта экономика остается некапиталистической. Даже Бродель приводит императорский Китай в качестве примера страны, где «особенно удачно и настойчиво разделяют рыночную экономику и капитализм». Китай не просто имеет «основательную рыночную экономику... где отдельные местные рынки связаны между собой, а среди населения полно куста-рей-одиночек и коммивояжеров, где множество торговых улочек и крупных городов». К тому же торговцы и банкиры из провинции Шаньси, а также живущие за границей китайцы (родом из Фуцзяня и других южных прибрежных провинций) организованы в бизнес-сообщества, которые и были преобладающими капиталистическими организациями Европы XVI века. И тем не менее безусловно враждебное отношение государства «ко всякому, кто “ненормально” богатеет», означает, «что здесь не может быть никакого капитализма, кроме как в строго ограниченных группах, которые поддерживает и контролирует государство и которые в той или иной степени находятся у него во власти»[598].

Бродель, безусловно, преувеличивает, рассуждая о том, насколько сильно капиталисты находились под властью враждебного к ним государства при правителях Мин и Цин (не говоря уже о более ранних периодах). Однако совершенно верно, что в Восточной Азии мы не найдем аналогов тем сменявшим друг друга и все более укреплявшимся государствам, которые в Европе связывали свое развитие с капитализмом: от итальянских городов-государств, протонационального государства Голландии и до национального государства Британии, становившейся центром опутавшей весь мир морской и континентальной империи. Эта последовательность больше, чем что-либо еще, определяет европейский путь развития как капиталистический, о чем мы уже говорили. И напротив, отсутствие чего-либо похожего на эту последовательность есть самый верный признак того, что в эпоху Мин и в раннем периоде эпохи Цин рыночное развитие в Восточной Азии оставалось некапиталистическим. Непосредственно связано с этой особенностью и отсутствие чего-то, хотя бы отдаленно напоминающего непрерывную гонку вооружений и территориальную экспансию, столь характерные для европейских государств. Как пишет Вон, «европейская торговля процветала благодаря правительствам, которые постоянно нуждались в средствах для покрытия постоянно растущих военных расходов... И европейские купцы, и правительства выигрывали от установившихся между ними сложных отношений: первые получали невиданные прибыли, вторые обеспечивали необходимые доходы. Такой взаимной зависимости богатых купцов и правительства в позднеимператорском Китае не было. Не имея особых финансовых затруднений, как в Европе XVI и XVIII веков, китайские правители не имели и нужды изобретать новые формы финансирования, давать купцам в долг огромные суммы, здесь вообще отсутствовало понятие государственного (или частного) долга[599].

Однако капитализм в Восточной Азии не увял. Внутри Китая большие деловые организации, контролирующие торговых посредников и субподрядчиков, стали неотъемлемой частью национальной экономики. И даже участие в торговле на дальние расстояния для жителей всех районов этой страны было гораздо доступнее, чем для европейцев[600]. В результате капиталисты оставались зависимой социальной группой, не имевшей возможности подчинять общие национальные интересы собственным классовым интересам. Так что в Восточной Азии капитализм мог развиваться не в центрах, а на границах и по окраинам системы государств. Наиболее ярким воплощением такого развития стала китайская диаспора, жизнеспособность которой и экономическое значение имеют очень мало аналогов в мировой истории. Несмотря на ограничения, введенные во времена правления Мин, периодические поражения и вызовы со стороны мусульман и других соперников, диаспора получала высокие прибыли и непрерывно направляла доходы региональным правительствам, доставляя средства в прибрежные районы Китая[601].

В XVII веке, во времена, когда происходил переход власти от династии Мин к династии Цин, в Китае сложились условия для такого развития, которое напоминало европейское: семья Чжэн создала коммерческую империю, сравнимую с голландской. Строя военные корабли и производя огнестрельное оружие, которые не уступали европейским, Чжэн покончили с конкуренцией португальцев, с успехом уклонялись от сборщиков налогов, действовавших от имени Мин, и оказывали сопротивление их военному флоту, монополизировали торговлю шелком и керамикой и распространили свое влияние от Гуандуна и Фуцзяня до Японии, Тайваня и Юго-Восточной Азии. К 1650 году они создали мятежную провинцию на юго-восточном побережье Китая. Но в 1662 году, не сумев разгромить маньчжуров на материке, они отступили на Тайвань, выгнали оттуда голландцев и создали собственное государство. Бывший голландский губернатор Тайваня был так потрясен их успехами, что в 1675 году сравнивал подъем морской державы Чжэн с подъемом голландцев в Европе за сто лет до того. В этом сравнении есть преувеличение, но Чумэй Хо (Chumei Но) не без оснований утверждает, что «системы сбора коммерческой и политической информации у Чжэн, должно быть, были по меньшей мере столь же эффективны, как у их главных врагов — маньчжуров и голландцев... Возможно, организация Чжэн была в чем-то похожа на VOC (Verenigde Oostindische Compagnie — Голландская объединенная Ост-Индская компания; создана в 1602 году. —Прим. ред.)»[602].

Не были Чжэн и пассивными участниками при переходе власти от одной династии к другой. На ранних стадиях борьбы за власть они были важным союзником Мин — тогда многие члены семьи Чжэн стали офицерами и генералами в армии Мин, — а когда в 1647 году армия Цин вошла в Фуцзянь, Чжэн Цзилун (Zheng Zhilong) попытался перейти на сторону противника. Это ему не удалось, а Цин в ответ заключили Чжэн Цзилуна в тюрьму и затем казнили. Впрочем, при Чжэн Чэнгуне (Zheng Chenggong) власть Чжэн достигает новых высот. В 1660-1670-е годы их власть на Тайване представляла собой по сути независимое государство, они собирали дань и вели торговлю с испанскими Филиппинами, Рюкю и другими государствами Юго-Восточной Азии. Преемник Чжэн Чэнгуна Чжэн Цзин (Zheng Jing) неоднократно отвергал предложение Цин о предоставлении им статуса полуавтономии и взамен предлагал признать их вассалами Цин, основываясь на исторических прецедентах: Корее и Рюкю. Император Канси настаивает, что «тайваньские разбойники — это фуцзяньцы, и Тайвань нельзя сравнивать с Кореей и Рюкю». Чжэн просили очень много и не получили ничего, а власть их пала в 1683 году в результате военного поражения[603].

Можно извлечь много поучительного из того, что при всем сходстве торговые империи Чжэн и голландцев имели разные судьбы. В европейском контексте голландцы стали лидерами в институализации баланса сил европейских государств, облечения властью капиталистических слоев общества внутри этих государств и усиления конкуренции разных государств в процессе создания заморских империй. В Восточной Азии, напротив, падение империи Чжэн расчистило путь для демилитаризации китайских купцов, усиленного строительства национальной экономики, как в Китае эпохи Цин, так и в Японии Токугавы, и стремительного упадка власти китайской диаспоры по сравнению с территориальными государствами этого региона. Как отмечает Померанц, империя Чжэн «представляет собой наглядный пример той деятельности, которую вполне можно сравнить с европейской вооруженной торговлей и колонизацией, но которая не характерна для нормальной государственной системы Китая»[604].

Несмотря на успешное продвижение восточноазиатской «революции прилежания» и на дальнейшее увеличение доли Восточной Азии в мировом производстве, внутреннеориентированная политика Китая эпохи Цин и политика Японии Токугавы, как признает и Сугихара, привела к резкому сокращению торговли между азиатскими странами с начала XVIII века[605]. Еще хуже то, что в морях Восточной Азии образовалась пустота, которую не могли заполнить плохо экипированные и невооруженные китайские купцы. Эту пустоту постепенно заполнили европейские государства, компании и купцы, которые на рубеже XVIII и XIX веков быстро укрепляли свое господствующее положение на восточноазиатских морях. В этом смысле критическим оказался дальнейший упадок судостроения и навигационных технологий в Китае, при том что в Европе и то и другое в это время быстро развивалось[606].

Уже приведенное нами выше утверждение Смита, что расширение внешней торговли отвечало бы национальным интересам Китая (в особенности если значительная часть этой торговли велась бы на китайских кораблях), конечно, обосновано не столько чисто экономическими соображениями, сколько соображениями национальной безопасности, а именно способностью Китая отслеживать европейскую угрозу на морях и отвечать на нее. Однако в течение столетия главную проблему в смысле безопасности для Цин представляла северо-западная граница и Ханьский Китай, где все еще ставили под сомнение легитимность их правления, поскольку они были иностранными завоевателями. В этих обстоятельствах, конечно, было бы непозволительной роскошью вкладывать средства в строительство флота, навигацию и внешнюю торговлю, а в худшем случае такая политика привела бы к неблагоразумному расширению границ империи. Да и зачем было чрезмерно расширять свои границы, когда европейские государства соревновались в том, кто больше вложит в Китай серебра в обмен на китайские товары? В результате очень выгодного экспорта китайского шелка, фарфора и чая, а также очень высокого китайского спроса на серебро, который привел к тому, что здесь оно было вдвое дороже, чем в других частях света, в Китай в XVI-XVIII веках поступает три четверти серебра из Нового света[607]. Трудно представить себе, как при всей успешности интровертного развития, удивлявшей даже европейцев, правители Цин смогли увидеть эту новую силу, которую агрессивные приплывшие по морю «варвары» принесли в регион.

Итак, в Восточной Азии не было характерной для европейского развития неразрывной связи милитаризма, индустриализма и капитализма, которая провоцировала на экстерриториальную экспансию (и ею же поддерживалась). Именно поэтому восточноазиатские государства гораздо дольше, чем европейские, жили в мире между собой и Китай мог укрепиться как величайшая рыночная экономика. Однако, с другой стороны, не принимая, подобно странам Европы, участия в экстерриториальной экспансии и гонке вооружений, Китай и вся восточноазиатская система оказались уязвимыми перед военным натиском расширявших свои территории европейских государств. Вот почему включение Восточной Азии на условиях подчинения в глобализующуюся европейскую систему стало неизбежным.

Подчиненное включение Восточной Азии в европейскую систему и сокращение доли этого региона в общем объеме мирового производства (как мы видели на графике 1.1) не были вызваны только лишь конкуренцией западного предпринимательства с восточноазиатским. Как мы предполагали в главе 3, в противоположность утверждению Маркса и Энгельса, что дешевые товары — это «тяжелая артиллерия», с помощью которой европейская буржуазия «разрушит все китайские стены» даже после того, как британские канонерки разрушат стены правительственных ограничений, защищающих внутренний китайский рынок, все-таки британские торговцы и производители с трудом выигрывали в соревновании со своими китайскими соперниками. Импорт британского текстиля после 1830-х годов действительно нанес ущерб ряду секторов китайской экономики и некоторым регионам. Однако в сельских районах британские хлопчатобумажные ткани никогда не выдерживали конкуренции с китайскими тканями более высокого качества.

А после того как импорт вытеснил ручное производство хлопчатобумажной пряжи, применение более дешевого машинного прядения дало новый толчок местной текстильной промышленности, что позволило ей не только выстоять, но даже развиваться[608]. Западные компании, открывавшие производство в Китае, так и не смогли проникнуть в обширные отдаленные районы страны, так что им приходилось прибегать к услугам китайских торговцев для доставки сырья на производство и для продажи своей продукции. И хотя в некоторых отраслях промышленности западное производство действительно преуспело, китайский рынок в целом (за исключением железных дорог и шахт) разочаровал иностранных коммерсантов[609].

Включение Китая в структуры британоцентричной капиталистической экономики не только не разрушило местные формы капитализма, но и возобновило распространение китайских торговых общин, которые в свое время появились в переходных зонах, не охваченных синоцентричной вассальной системой торговли. Новые возможности для развития этих общин появились, когда Опиумные войны и восстания внутри страны подорвали способность двора Цин управлять потоком товаров и людей, движущимся через границы Китая. Надежным источником этих новых возможностей стала торговля опиумом; но наибольшие возможности предоставляла «торговля кули»—поставка и переправка за границу рабочей силы по договору, а также финансовые транзакции, связанные с переводом денег обратно в Китай. Торговля кули обогащала не только отдельных торговцев, но и целые портовые города — Сингапур, Гонконг, Пенанг и Макао, которые удостоились чести стать «резервуарами» для денег китайской бизнес-диаспоры. Благодаря ей росли поселения китайцев в Юго-Восточной Азии, увеличивая возможности заморского китайского капитала получать прибыль от коммерческого и финансового посредничества внутри региона и за его пределами[610].

Фискальные и финансовые трудности, порожденные войнами, восстаниями, ухудшением условий торговли и стихийными бедствиями, вынудили двор Цин не только ослабить контроль над деятельностью китайцев диаспоры, но даже искать у них финансовой поддержки. Взамен им предоставляли должности, титулы, защиту их имущества и связи в Китае, а также открывали доступ к очень доходной торговле оружием и к бизнесу, связанному с правительственными займами. Эта «политическая» плата не спасла правителей Цин, но вплоть до их окончательного падения в 1911 году она оставалась главным источником обогащения живших за границей китайских капиталистов[611].

Как мы уже замечали в главе 3, Маркс не был уверен в том, какую роль «артиллерия» дешевых товаров сыграла в переустройстве мира соответственно интересам европейской буржуазии, а Опиумные войны он назвал примером дальнейшего употребления военной силы как «повивальной бабки» этого переустройства. И действительно, именно военная сила оказалась решающим фактором подчинения Восточной Азии Западу. Более того, прибегнуть к военной силе пришлось из-за того, что британские торговцы не смогли проникнуть на китайский рынок законными средствами.

В первой половине XIX века, замечает Джозеф Эшерик (Joseph Esherick), «Запад мог проникнуть в Китай только через опиум»[612]. В отношениях с Британией он играл даже более важную роль, поскольку продажа индийского опиума в Китай была важнейшим условием передачи вассальной дани из Индии в Лондон. Как объяснял глава отдела статистики Ост-Индской компании, «Индия, экспортируя опиум, помогает снабжать Англию чаем. Китай, потребляя опиум, облегчает операции с прибылями между Индией и Англией. Потреблением чая Англия способствует росту спроса на опиум в Индии»[613].

Необходимость расширения индо-китайской торговли для облегчения операций с прибылями между Индией и Англией уже с самого начала была главным стимулом опиумной торговли. Еще в 1786 году лорд Корнуоллис, тогдашний генерал-губернатор Индии, указывал, что развитие индо-китайской торговли было совершенно необходимо для оплаты, по крайней мере отчасти, китайского экспорта чая и шелка в Британию и другие европейские страны, в особенности для перевода немалых вассальных выплат Бенгалии в Англию без значительного обесценения валюты при обмене[614]. После того как в 1813 году была аннулирована монополия,Ост-Индской компании на торговлю в Индии, эта компания удвоила контрабандные поставки опиума в Китай. Быстро росли объемы перевозок по морю — в три раза за период 1803-1813-го и 1823-1833 годов, подтверждая правоту лорда Корнуоллиса. Как это было описано современниками, от торговли опиумом «почтенная компания годами получала колоссальные доходы, которые давали британскому правительству и государству бесчисленные политические и финансовые преимущества. Смещение торгового баланса между Великобританией и Китаем в пользу первой позволило Индии десятикратно увеличить потребление произведенных в Британии товаров, прямо способствовало поддержанию британского господства на Востоке, оплачивало учреждения Ее Величества в Индии, а за счет валютных операций и перевода средств от чайной торговли британское казначейство получало огромные доходы, порой достигающие шести миллионов фунтов в год»[615].

Упразднение китайской монополии Ост-Индской компании в 1833 году способствовало усилению конкуренции в этой прибыльной отрасли британской торговли и подвигло британских торговцев выступать за «сильную руку Англии», чтобы преодолеть ограничения, которые китайское правительство наложило на опиумную торговлю. Но китайское правительство вовсе не поддалось британскому давлению и быстро справилось с этой торговлей, которая была столь же губительной для Китая, сколь прибыльной она была для Британии. Она не только разрушала общественную ткань из-за роста числа наркоманов, но и оказывала весьма разрушительное влияние на китайскую политическую экономию. Доходами от контрабанды опиума пользовались и китайские официальные лица; будучи коррумпированными, они мешали проведению официальной антиопиумной политики во всех сферах и, прямо или косвенно, способствовали росту общественного недовольства. В то же время благодаря этой торговле из Китая в Индию широким потоком лилось серебро — от 1,6 млн таелов (таел — восточная серебряная монета, мера веса. — Прим. ред.) в год в 1814-1824 годах до 5,6 млн за два года до первой Опиумной войны[616]. Когда в 1838 году вышел имперский эдикт, объявлявший решительную борьбу с опиумной торговлей, влияние этого потока серебра на финансовое и фискальное единство Китая было просто разрушительным. «Если мы не примем меры для нашей защиты, — провозглашалось в эдикте, — богатство Китая просто растворится в бездонной пучине далеких стран»[617].

Китайское правительство назначило ответственным за истребление контрабанды опиума энергичного и неподкупного Линь Цзэсюя (Lin Zexu), вовсе не намереваясь подавлять другие виды внешней торговли, такие как торговля чаем, шелком и хлопчатобумажными изделиями, — они получали правительственную поддержку. Сам Линь проводил строгое различие между нелегальной опиумной торговлей, с которой он собирался решительно покончить (с помощью британского правительства или без оной), и легальными формами торговли, о поддержке которых он просил британское правительство, чтобы вытеснить за счет этого торговлю нелегальную[618]. Убедить англичан содействовать истреблению наркотрафика во имя законности и морали Линю не удалось, и тогда он начал конфискацию и уничтожение контрабандного опиума, а некоторых контрабандистов бросил в тюрьму. Британский парламент сурово осудил эту полицейскую операцию на китайской территории как «прискорбный грех», «ужасное преступление» и «чудовищное беззаконие», когда «по Божьему и человеческому закону» Англия имеет безусловное право «потребовать возмещения силой, если мирные требования будут отвергнуты»[619].

[588] Pomeranz (2000: 250); Маптг (1992: 86); Wong (1997: 148).

[589] Will and Wong (1991); Rowe (2001: 155-185).

[590] Rowe (2001: 201-202).

[591] Rowe (2001: 204).

[592] McNeill (1998: 231).

[593] Elvin (1973: 314).

[594] Elvin (1973: 318).

[595] Chase-Dunn and Hall (1997: 47).

[596] Впрочем, Смит немедленно дополняет это утверждение другим, которое приводит (как у Элвина) к невозможности определить, когда же Китай перестал развиваться: «Хотя Китай, может быть, и находится в состоянии застоя, все же, кажется, он не идет назад». Smith (1961: I, 80-81).

[597] Если говорить в терминах графика 2, то наше второе предположение относительно китайского экономического чуда XVIII века представлено подъемом кривой dy/y вправо. Наше третье предположение означает, что, несмотря на этот подъем, основанное на рынке экономическое развитие Китая не обнаруживало тенденции к периодическим финансовым, экспансиям и «пространственным закреплениям» во все больших масштабах, о чем мы говорили в главе 8.

[598] Braudel (1982: 153; 588-589). Выделено в оригинале.

[599] Wong (1997: 146).

[600] Hamilton and Chang (2003); Wong (2004).

[601] Hui (1995: 35-36); Wills (1998: 333); Wang (1991: 85-86; 1998: 320-323).

[602] Wills (1979, 1998); Wong (1983); Coyett ([1675] 1903); Но (1994: 44).

[603] Hung (2001с: 33-37).

[604] Pomeranz (2000: 204).

[605] Sugihara (1996: 38-39).

[606] Cushman (1993: 136); Hui (1995: 79-80).

[607] Flynn and Giraldez (1999: 23-24).

[608] Johnson (1993: 171-174); Feuerwerker (1970: 371-375); Hamilton and Chang (2003).

[609] Kasaba (1993); Chen (1984: 58-61); So (1986: 103-116); Nathan (1972: 5).

[610] Hui (1995: ch. 3); Northup (1995); Headrick (1988: 259-303).

[611] Tsai (1993: 63); Hui (1995: ch. 3).

[612] Esherick (1972: 10).

[613] Thornton (1835: 89).

[614] Bagchi (1982: 96); Greenberg (1951: ch. 2).

[615] Цит. по: Greenberg (1951: 106-107).

[616] Yen et al. (1957: 34); Lin (1991: 11).

[617] Цит. no: Greenberg (1951: 143).

[618] Waley (1958: 18, 28-31, 46, 123); Нао (1986: 113-115).

[619] Цит. по: Semmel (1970: 153). См. также: Owen (1934).