Книга погромов. Погромы на Украине, в Белоруссии и европейской части России в период Гражданской войны 1918-1922 гг. Сборник документов.: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Чтобы дать полное представление о Смеле, надо сказать, что в настоящее время в Смеле имеется 8500 тифознобольных, из коих 6 тыс. евреев. Имеются сотни домов, где больны целые семьи, от мертвого до последнего[359]. Бывают дни, когда в этом сравнительно небольшом городке хоронят 40 покойников-евреев и больше. Бывает и так, что в течение 4-5 дней нельзя добиться очереди, чтоб похоронить покойника.

В Смеле собрались теперь почти все жители-евреи из ближайших местечек — Ротмистровки, Белозерья, Медведовки, Жаботина, Каминки и Фундуклеевки. Беженцы живут в ужаснейших антисанитарных условиях и понемножку вымирают. Из числа евреев-жителей Ротмистровки умерло не меньше 80%.

ГА РФ. Ф. Р-1339. Оп. 1. Д. 438. Л. 25-26. Копия.

№ 117. Сообщение врача С. Марголиной уполномоченному Редакционной коллегии М. Рекису о погроме группой добровольцев в ее доме в м. Смела Киевской губ. в декабре 1919 г. Не позднее 19 апреля 1920 г.[360]

Из материалов Редакции.

Уход деникинцев из Смелы.

Восемь дней беспрерывно отступала деникинская конница мимо нашего дома. Улица была темна от тысяч, десятков тысяч всадников. Казалось, что нет конца проходившим отрядам. Беспрерывной цепью тянулся длиннейший обоз. Тяжелые возы были навьючены всяким добром из продовольствия. На многих возах возвышались кучи явно награбленных вещей — чемоданы, корзины, перины, самовары, подушки, одеяла. Если обоз останавливался, сопровождавшие его солдаты исчезали, но скоро возвращались не с пустыми руками. На горы вещей быстро кидали новые трофеи, и тяжелые возы со скрипом снова трогались в путь, из ограбленных же домов бежали плачущие люди, ломая руки в отчаянии и лишившись последнего имущества. И опять шли конные отряды, обозы, двигались целые табуны лошадей, целые стада коров и свиней, шли днем и ночью, не переставая, и все — мимо нашего дома по направлению к ст. Бобринской. Наш дом находился на главной улице и странным образом во все время отступления героев не подвергался нападению. Объясняли это чудо двумя вывесками врачей, висевшими на парадных дверях квартиры.

Надеясь на «благополучие» нашего жилища, несколько ограбленных семейств перешло жить к нам. Между ними были девушки, дети. Перенесли к нам больную тифом племянницу, но, кроме нее, уже лежали больные тифом муж мой и квартирантка. Также больна была и мать наша. И все мы, здоровые и больные, с бьющимся сердцем и бесконечной тревогой наблюдали это отступление. К 19 декабря ст. с. ряды их стали заметно редеть, но отдельные всадники, увидев на улице еврея, раздевали его, били нагайками и всячески издевались над ним. Мне это видно было из окна нашего дома. Все евреи, понятно, попрятались. Хотелось верить, что наконец уже уйдут эти насильники и не видно больше будет этих зверских физиономий в косматых шапках с нагайками в руках.

Наступило 20 декабря ст.с. Ухаживая за больными, я случайно посмотрела в окно и, к ужасу своему, увидела отделившуюся группу всадников, прямо направляющуюся к нашему дому. Мельком блеснула надежда: может быть, она проедет дальше, но, увы, стук в дверь развеял всякие сомнения. В это время со двора вбежало несколько казаков, быстро кинулись к шкафам, вешалкам, и, почистив карманы всех в доме, убежали. Стук в парадные двери усилился. Впопыхах вбежала живущая у нас квартирантка — русская, телефонистка [живущая у нас вместе] со своей подругой, тоже русской, и взяла ключи, чтобы открыть ворота. Во двор въехали с лошадьми. В дом вошло человек 10, между ними два офицера. У одного было очень интеллигентное лицо á la Чернышевский, другой имел бритую сытую физиономию артиста. Гости заявили, что могут быть у нас только 45 минут, а потому чтобы [мы] быстро поставили самовар и дали что-нибудь поесть. Брат стал приготовлять самовар, я осталась возле гостей. Последние уселись в столовой, т.е. сидели только офицеры, солдаты без разрешения не смели садиться, а стояли все время. Впрочем, один из солдат в высокой белой шапке решил не терять времени и пошел по всем комнатам и все, что ему нравилось, клал в карманы.

Между офицерами и телефонистками завязался кокетливый разговор. На мой вопрос, куда они едут, офицер с лицом артиста ответил, что направляются в Москву [бороться] против разжиревших евреев-спекулянтов и против всех комиссаров. Этот [офицер] оказался вообще более разговорчивым, чем другой: он сыпал все время политическими терминами про большевиков, очереди, карточную систему, категории и т.д., сыпал остротами, и, как видно, наслаждался своим красноречием. Затем он добавил мне, что его пребывание в нашем доме гарантирует нам личную и имущественную неприкосновенность. Также между прочим рассказал, что был политехником, но не кончил образования. Самовар долго не хотел закипать. Брат был слишком неспособен и слишком встревожен для этой работы. Гости стали терять терпение, и вдруг разговорчивый офицер объявил брату, что повесит его, если самовар не будет готов через 10 минут, так как они очень спешат. Затем последовали самые грубые расспросы и насмешки над его личностью. Брат решил скрыться. Офицер обратился ко мне с разными вопросами насчет моих родных, моего и их имущественного состояния, предполагая и убеждая меня, что у нас колоссальные запасы всякого добра. Все говорилось с большой насмешкой и иронией. С болью в душе я замолчала. Чай стал готов, подали хлеб, сухари — все, что было в доме. Очарованные телефонистки принесли варенья. Вошло еще человек 10, и тоже пили чай и закусывали. Я все время разливала чай; когда разговорчивый офицер утолил свой аппетит, он встал из-за стола и вместо слова «спасибо» сказал другое: «организуйте». Сейчас же несколько чел. казаков подбежали к лежавшему на кровати шурину, стащили его с постели, раздели сапоги и, при громком хохоте кругом, заставили его плясать казачок, ударяя его нагайками по босым ногам. Это было в спальне больной матери, с немым отчаяньем глядевшей на эту картину. Потом пошел самый ужасный грабеж. Все переворачивали, забрали одежду, обувь, требовали денег, золотые кольца, серьги и при этом обнажали шашки и били нагайками. Крик избиваемого шурина сливался с шумом падающей мебели, опрокидывания шкафов, выбрасывания ящиков и разбивания посуды. Кругом нас были только звероподобные лица, красные, вспотевшие от только что выпитого горячего чаю, горевшие ненавистью к нам. В первый раз в жизни пришлось видеть такое человеконенавистничество, столько презрения и бессердечия к евреям, какое трудно представить даже по отношению к самым вредным животным.

В это время из комнаты, где находились девушки, я услыхала, что меня зовут на помощь. Побежав туда, я увидела, к ужасу, что казаки ведут отбивающихся всеми силами от них трех девушек. Меньшей из них было всего лет 14, почти ребенок. С отчаянья она вырвалась от негодяев и бросилась в постель к больному тифом [моему] мужу. Ее оставили. Остальных двух несчастных заперли в кабинете, предварительно выгнав меня оттуда, и стали у дверей, чтобы я не зашла. В безумном отчаянии я кинулась к офицерам, умоляя всем святым для них защитить невинных детей. Неразговорчивый [офицер] с лицом Чернышевского даже не хотел взглянуть на меня, второй сказал, что скоро придет, но оба остались во дворе, и о чем-то спокойно продолжали болтать. Когда я опять с мольбой подбежала к начальству и незаметно [для себя] бессознательно дотронулась рукой до рукава «артиста», он встряхнул это место и сказал, чтобы я его не трогала, так как могу еще его запачкать. С отчаяньем вбежала я опять в дом — из кабинета доносились крики изнасилуемой девушки. У двери стоял казак, сторожа добычу, соблюдая свою очередь... Она звала меня на помощь, и я с ума сходила от отчаянья. Как затравленный зверь, металась я по комнатам, ища какого-нибудь спасения для несчастных, но входы и выходы были заняты казаками, бившими меня нагайками при приближении к двери. Вдруг взгляд мой упал на незанятую дверь из столовой в сад. Надеясь на чудо, я через эту дверь хотела выбежать садом на улицу, но меня заметили и сильно ударили нагайкой по затылку. Еще раз рука поднялась с нагайкой, но кто-то из казаков, как рыцарь, произнес: «Женщин мы не трогаем»...

Я вбежала в столовую, там казак с багровым лицом подносил обнаженную шашку к горлу сестры, требуя денег, кольца. Я кинулась к ней, меня оттолкнули к спальной матери. Я услыхала ее стон и побежала к ней в спальню. Там один казак налаживал веревку к крюку для лампы и готовил петлю для шурина. Его все продолжали бить нагайками куда попало, и он уже лежал почти без сознания на полу за опрокинутым шкафом. Я подбежала к казаку и выхватила у него веревку из рук. Он ударил меня нагайкой и ушел в другую комнату. Между тем стали избивать мальчика-племянника на кровати больной матери. С больной сыпным тифом племянницы сняли и унесли одеяло, матери всыпали какой-то порошок в глаза. В это время все выносилось из дому — продукты, белье, а изнасилование девушек все продолжалось. Одну девушку, слушательницу высших курсов, изнасиловало 5 казаков. Шестой повел ее из кабинета в кухню, но вдруг оставил ее и убежал оттуда. Другую девушку, гимназистку лет 15, изнасиловали 3 негодяя. Перед этим несчастные хотели спрятаться в комнате квартирующей у нас телефонистки, но она их выгнала из своей комнаты. Остальные девушки успели скрыться во дворе. Офицеры терпеливо ждали финала и были во дворе, потом вошли в нашу квартиру, и тут бывший политехник сам принялся за грабеж самым добросовестным образом. Увидев меня, он показал мне, что в кармане у него много золота и серебра, и в это время клал много безделушек и разных вещей из шкафа в карман. Я ему напомнила, что он выразился, что своим пребыванием в нашем доме гарантирует безопасность — личную и имущественную. На это он ответил: «Теперь дело приняло другой оборот», и продолжал грабеж моей комнаты, которую еще не успели разгромить. Вдруг он обернулся ко мне и заявил, что он много людей уже зарезал, что он прекрасный хирург по ровному отрезанию голов и делает это лучше доктора, и что он верный кандидат на Камчатку. Забрал он все докторские инструменты, медикаменты, бинты.

Кошмар не прекращался. Через открытые настежь двери со двора входили новые лица, новые герои, и от всех надо было терпеть сызнова. Гости находились у нас уже не 45 минут, а около двух часов. Мы потеряли всякую надежду на спасение. Наконец «артист» скомандовал: «довольно», и нас оставили. Все-таки два казака еще вернулись и опять пристали к едва живому шурину, чтобы он дал денег, и опять стали избивать его нагайками. Никакие просьбы не действовали. Они его избили и убежали. Стало тихо. Быстро я кинулась к воротам и заперла их, также заперла все двери. Вся квартира представляла из себя что-то страшное, но более страшны были все мы под влиянием наших переживаний. Не прошло однако и 15 минут, как опять начали стучать в ворота. Кто-то их открыл, и к нам, обезумевшим, опять вбежали два казака, из них один был тот, в белой шапке, который с первого момента шнырял по всем комнатам. С большой яростью он опять стал избивать шурина, к которому почему-то больше высказали ненависти и бессердечия, чем к другим. Убедившись, что он едва дышит, один [казак] побежал за забытой пачкой чая, другой поднял какой-то болт, и оба быстро скрылись. Это были самые последние герои убегавших доблестных добровольцев, так как наш дом был ограблен последним. Ожидая повторения кошмара, мы бросили весь дом на произвол судьбы, взяли больную мать, тифозных больных и разбрелись по городу. Все ждали Варфоломеевской ночи, но, против ожидания, ночь прошла спокойно. Для нас она была роковая, так как стоила жизни дорогой матери, умершей от нервного потрясения. Утром на другой день пришли большевистские разведчики. В больницу повезли раненых. Многих убили и замучили, применяя всякие жестокости. Почти во всех домах оказались изнасилованными девушки, женщины и даже дети, и число их оказалось громадное. Наконец, в полдень в субботу 21 декабря ст.с. в истерзанный город вошли большевики.

Сарра.

ГА РФ. Ф. Р-1339. Оп. 1. Д. 438. Л. 27-29. Копия.

№ 118. Запись рассказа общественного раввина м. Смела Киевской губ. Меня уполномоченным Редакционной коллегии М. Рекисом о погромах в местечке, произведенных частями ВСЮР в августе, ноябре-декабре 1919 г. 5 апреля 1920 г.

Из материалов Редакции.

Поступило в Редакцию 18 апреля 1920 г.

Деникинщина в Смеле.

Опрос г-на Меня, общественного раввина м. Смела.

Перед уходом своим из Смелы представители Советской власти созвали общее собрание всех граждан и предложили ему в целях безопасности местечка избрать свой представительный орган на период междувластия (между своим уходом и приходом деникинцев). Евреи, зная уже все ужасы межвластья, пришли в большом количестве на собрание — их было несколько сот человек. Был составлен комитет охраны. В комитет охраны были с умыслом выбраны только русские. Сама же охрана (караул) состояла из 50 чел. русских и евреев. Для изыскания средств была избрана финансовая комиссия так называемого прямого (по состоянию) обложения под председательством г-на Меня. Оружие охране (караулу) было оставлено паркомом. Комитету охраны были даны директивы, что при вступлении новой власти они должны представиться ей от имени населения, спросить, чего новая власть желает и требует и т.д. При случае эксцессов комитет должен был вмешаться и защитить жителей перед новыми властями.

5 августа большевики окончательно оставили Смелу. 6 [августа] днем комитет охраны узнал, что передовой отряд (Волчий отряд)^{211} генерала Шкуро должен прибыть из Черкасс в Смелу в ночь с 6 на 7 августа. Охрана дежурила всю ночь. Среди ночи появился первый деникинский разъезд. Увидев евреев в охране, деникинцы со злобой и криками: «А, жиды у вас в охране», набросились на охрану и разоружили ее. Наступило 5.30 утра (7 августа в среду). Г-н Мень проснулся и вышел на улицу. Повсюду на улицах стояли толпы евреев, ждавших с нетерпением деникинцев (все население ожидало их с большой радостью). Слышался барабанный бой. И в то же самое время поползли первые тревожные слухи: ограбили на рассвете двух резников, где-то убили и т.д. Мимо дома Меня начали проходить войска. Из одной группы отделились вдруг два казака и с криком: «Давай оружие!» схватили Меня, обыскали его и забрали 1750 руб. денег.

После этого казаки спросили: «Ты жид или нет?» «Еврей», — ответил раввин. «А где твоя квартира?» «Здесь». Казаки вошли в дом г-на Меня и учинили полнейший разгром.

В 10 часов у церкви было торжественное молебствие (с речами попов), игра и пение «Коль славен» и т.д. Русское население ликовало.

После молебствия начался всеобщий и страшный погром. Еврею больше нельзя было показать носа на улицу. Отовсюду неслись страшные раздирающие крики убиваемых и насилуемых. Г-н Мень нанял русскую женщину, которая вывесила на окнах и дверях дома иконы и никого из громил не впускала. Так он спас свой дом и семью.

Страшный погром длился 7, 8, 9, 10 и 11 августа.

Власти еще не было никакой. На второй день 8 августа к раввину приползло несколько евреев и набросилось на него с упреками: «Почему Вы ничего не предпринимаете для спасения чести наших детей-дочерей? Пускай нас грабят, но не насилуют наших девушек». Евреи между прочим сообщили, что в богадельне спрятано 35 девушек. Раввин решился и отправился в сопровождении нескольких евреев (между ними аптекарь Вертубский) к генералу начальнику дивизии Маркевичу^{212}.

Депутацию заставили долго ждать. Первые слова при приеме были: «А вы почему не зовете меня Вашим превосходительством?» (раввин назвал его «господин генерал»). Раввин Мень обратил внимание генерала на творившиеся ужасы-убийства (за это время уже было зарегистрировано 14 убийств и изнасилований). В особенности г-н Мень настаивал на прекращении вакханалии изнасилований. «А разве я могу забыть, что жидовский комиссар в Ростове убил мою мать и мою сестру?» — был ответ генерала. «Мои солдаты озлоблены против коммунистов, а все коммунисты — евреи. Мы не можем допустить жидовского царства в России».

На слова г-на Меня, что невинные малолетние девочки, едва увидевшие свет, ничего общего не имеют с политикой и здесь совершенно ни при чем, генерал ответил: «Первые 4-5 дней мои ребята должны погулять. Ничего не поделаешь, мои казаки хорошие вояки, но и хорошие грабители. Убейте Троцкого, и все прекратится».

Во время разговора депутации с генералом послышались вдруг душу раздирающие нечеловеческие крики. Оказалось, что против дома генерала на улице два казака гнались за одной еврейской девушкой. Один из насильников нагнал ее и втянул к себе на седло. Г-н Мень тут же обратил внимание генерала на страшную сцену и просил спасти девушку. Генерал окликнул солдат и велел выпустить девушку-жертву. Вахмистру был отдан приказ дать казакам тут же на месте по 25 розог. В еврейскую богадельню, где находилось 35 девушек, генерал обещал послать охрану.

[359] Так в документе; имеется в виду: от первого до последнего.

[360] Датируется по дате поступления документа в Редакционную коллегию по собиранию и опубликованию материалов о погромах на Украине.