Книга погромов. Погромы на Украине, в Белоруссии и европейской части России в период Гражданской войны 1918-1922 гг. Сборник документов.: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Через два дня, в числе около 100 чел., я был отправлен под сильным конвоем в Лукьяновск, в тюрьму. Когда мы проходили через Сенной базар, тамошние торговки делали нам угрожающие жесты, выкрикивали бранные слова: «Коммуна идет», «вас не водить, а вешать надо» и т.д. В тюрьме режим скверный, прогулок в воскресение и праздничные дни не бывает, передачи только два раза в неделю, нары спускать днем запрещено. Тюремный инспектор при посещении нашей комнаты пробирал нас за самодельные шашки, а начальник тюрьмы приказал надзирателю впредь лишать нас за это матрацев. Почти что не кормили в первое время, давали ½ фунта хлеба, после — 1 ф[унт], но веса не хватало; кроме того, [давали] немного отвратительного борща и 2 раза в день кипяток в ограниченном количестве. Грязь отчаянная, матрацы усеяны насекомыми. Все заявления и жалобы выслушивались, но ни одно не принималось во внимание. [Я] находился в тюрьме в течение 18 суток, и все время без допроса. Более чем 90% заключенных не допрашивались более месяца. Всего было их около 2 тыс. чел. Подавляющее большинство арестов — из личной мести и желания пограбить во время ареста.

В моей камере находились около 10 чел. осетин. Все обвинялись в бандитизме, а трое — в убийстве семи евреев. В этих условиях мы прожили до 1 (14) октября, исторического для тюремной жизни дня. С утра слышна была близкая канонада. Носились слухи, что идет Петлюра. В 11 часов дня явилось начальство, у надзирателей были забраны ключи от камер, и их самих удалили из коридоров. Через некоторое время какой-то офицер крикнул со двора, что сейчас все будут выпущены на свободу. Через минут 10 прибыл комендант тюрьмы и начал освобождать «под расписку» партию военных узников. Скоро, по-видимому, распоряжение это было отменено, и никто из ворот выпущен не был. Шум, крик и волнение стояли неописуемые. Особенно волновались евреи. В одном корпусе их начали группировать по камерам. Опасались мы очень петлюровцев, чтобы не быть ими перерезанными по камерам. Через оконные решетки мы видели, как у забора больничного двора появилась лестница и смельчаки стали перелезать через забор, но это скоро прекратилось, так как одним из стражи было перестреляно несколько перелезавших. Канонада все усиливалась, так как у самой тюрьмы были поставлены батареи. Часов в 12 раздались два оглушительных удара, два снаряда упало в один из тюремных корпусов, несколько чел. было убито и немало ранено. Возбуждение в тюрьме достигло крайних пределов. Почти одновременно во всех камерах заключенные начали выбивать двери. Стоял непередаваемый грохот. Тюрьма дрожала, стонала, и, казалось, развалится. Наша камера не отставала. Длинными скамьями мы со всех сил били в окованную железом дверь, и через 15 минут она со страшным треском свалилась. Мы очутились в коридоре. Там я видел, как у некоторых камер политических заключенных выламывались извне двери уголовными. Устремившись во двор, мы узнали, что только что большая толпа арестованных выбила вторые, т.е. последние тюремные ворота и что все бегут на волю.

На улице мы попали в тысячную толпу, бежавшую в город с котомками и мешками в руках и на спине. У одного хватило при этом юмора обозвать нас при этом «мешочниками». Пальба орудийная и винтовочная продолжалась непрерывно. Мы неслись не напрямик, а окольными улицами и закоулками, так как каждую минуту нас предупреждали, что опасно, что впереди застава, что где-то ловят, расстреливают и т.д. Совершенно обессиленный, я явился к себе домой, на Михайловскую ул., № 24. Было уже 3 часа дня. Здесь только я узнал, что в Киев вступили не петлюровцы, а большевики.

2. Задержание громилами.

Эту ночь на 2 (15) октября я ночевал дома. В 6 часов вечера следующего дня раздались на улице душу раздирающие крики о спасении. Оказалось, что началась вакханалия нападений на еврейские квартиры. Я бросился к телефону и через некоторое время я добился только Городской думы, откуда мне ответили, что везде грабят, помощи неоткуда ждать, дума обращалась куда только возможно, но тщетно. Эти крики отчаяния и взывания о помощи слышались всю ночь, которую я почти всю простоял у окна в неосвещенной комнате из опасения привлечь к себе внимание. То же самое продолжалось и в следующую ночь. Нервы были у меня до того развинчены, что переживать все это еще одну ночь у себя дома казалось страшным. Моя сестра и шурин, д[окто]р Розенталь, член Комитета помощи Красного Креста, живущие недалеко от меня в Троицком пер., № 4, уговорили меня остаться ночевать в их комнате. Ночь прошла спокойно. Утром в 8 часов мы увидели из окна группу солдат с винтовками, рыскающих по двору. Потом они исчезли и через несколько минут раздался стук из дверей, после чего последовало угрожающее требование открыть. В ответ на это мы немедленно забаррикадировали дверь огромным шкафом, стоявшим в передней, и бросились к черному ходу, чтобы и там проделать то же, а я спустился по черной лестнице во двор, чтобы поднять тревогу. Но во дворе я был остановлен молодым солдатом, который спросил меня, из какой я квартиры и не еврей ли я. Я ответил, что случайно здесь очутился и что я поляк. Он было меня отпустил, но, заметив, что я без воротника, заподозрил, что я из той самой квартиры № 3, куда их не пускают, и что я еврей. Он захотел меня использовать, чтобы посредством меня заставить открыть квартиру, отвел меня по лестнице черного хода, стал у дверей квартиры и взялся за револьвер. Я ему предложил деньги, на что он ответил «давайте», но денег у меня не было при себе. Я осторожно постучал в дверь, но никто не откликался. Я стал стучать крепче, но результат был тот же. Сестра и шурин за это время успели спуститься этажом ниже к священнику и уговорили его пойти меня выручить, так как через окно видели, что меня задержал солдат. Последний между тем высказывал свое нетерпение, говорил, что я дурачу его, и все торопился «покончить» со мной. Но в этот опасный момент явился священник, председатель домового комитета и еще некоторые квартиранты-христиане, которые стали убеждать и просить солдата меня отпустить. Тот упрямо и тупо твердил, что жидов нужно истреблять, что меня следует убить, так как я обливал солдат кипятком, серной кислотой и т.д. Священник кротко его убеждал, что он лично меня знает и что я этого делать не мог, но он продолжал повторять, что все евреи одинаковы, что он меня обязательно отведет к своим товарищам, которые тут же со мной разделаются. Целых двадцать минут толпа христиан убеждала этого воина отпустить случайно остановленного им еврея. Наконец он меня отвел на парадную лестницу, где, как он думал, находились его товарищи. Но их уже не было. Не смогши проникнуть в квартиру и видя суматоху, они ушли, и мой солдат, оказавшись покинутым, несколько осел. Кто-то преподнес ему 100 руб. в качестве выкупа, и он ушел. Я отправился после этого к себе на квартиру, а так как и там налеты не прекращались, то я, выбравшись черным ходом во время одного из таких налетов, отправился к знакомым на Костельную улицу, где благополучно провел ближайшие дни.

Я остался без всяких документов, я был тюремный беглец, и мне оставалось либо скрыться, либо легализоваться. Я предпочел последнее, так как у меня на совести не было никаких грехов. Заручившись рекомендацией некоторых моих бывших сослуживцев по статистике, я отправился в контрразведку, но дело мое они тогда разыскать не смогли.

[VI.] Разгром квартиры Бориса Давидовича Мокрина, помощника контролера Комитета помощи Рос[сийского] О[бщест]ва Красного Креста и быв. завед[ующего] питательным пунктом в Белой Церкви 4(17) октября 1919 г.

Я живу на Подоле, на Межигорской ул., д. № 33. Дом большой, четырехэтажный, и сразу выделяется из среды соседних низеньких домиков. В нем несколько флигелей и двадцать одна квартира — все населенные евреями.

В пятницу 4 октября ст. ст., в 6 часов утра ворвались во двор через калитку несколько чел., одетых в солдатские шинели, и [с] несколькими штатскими, и с необыкновенной быстротой толпа стала расти, скоро увеличилась до такой степени, что вплотную заполнила весь двор. Сразу бросились во флигель, расположенный против ворот, и начался дикий грабеж и разгром. Повсюду стучали, кричали, требовали, ругались отборной руганью, забирали все деньги, которые только могли найти, все вещи, которые можно было вынести, вплоть до ведер и ухватов. Платье, белье, постельные принадлежности деловито складывали в тюки и вытаскивали во двор, причем через шумящую, галдящую толпу, состоявшую сплошь из активных громил, приходилось пробираться с мешками и тюками, работать обоими локтями. В толпе было много солдат (говорят, будто струковцы), но главным образом, — подольские мещане и мещанки, базарные торговки и подростки. Так продолжалось в течение бесконечных 6 часов. Не пропустили ни одной квартиры. К нам, так как мы живем в боковом корпусе, ворвались уже в конце погрома. Нашей семьи было 5 чел., и, кроме того, 4 члена дядиного семейства. Меня тогда не было в Киеве, я находился в Б[елой] Церкви. Сразу хлынула в комнату огромная толпа: мужчины, женщины и дети. Жадно бросились на вещи, стали хватать, укладывать, связывать. Стащили с кроватей подушки, одеяла, тюфяки. Стали ломать мебель. Только потому, что кто-то крикнул со двора «довольно, братцы» и дал выстрел в воздух, у нас уцелела одна постель и несколько штук белья. Из моих личных вещей забрали все, что было: пальто, целый пиджачный костюм, пару запасных брюк и белье. Деньги утащили все, что были на руках, и даже специально держались для такого случая, для «выкупа», по 4-5 тыс. руб.

Одним грабежом и разгромом дело не ограничилось. В этом доме были убиты четверо, а трое ранены. Один погиб потому, что стал ссылаться на свое американское подданство и стал показывать какие-то бумаги, находившиеся у него со времени поездки его жены в Нью-Йорк. «А-а, — крикнул один из солдат, — так ты станешь там про нас рассказывать», и тут же ударил его шашкой, а потом, после долгих издевательств, его пристрелили из винтовки. Один бедняк был убит за то, что он мог протянуть солдату только 200 руб.: он действительно не имел больше. Тот пришел в такое негодование от ничтожности суммы, что тут же уложил его из ружья. Третьим был расстрелян ювелир, который хотел пробраться через двор в подвал с узелком, где, очевидно, были сложены его ценности. Он свалился замертво. А узелок был немедленно унесен. Четвертым погиб славный молодой человек, который усердно помогал жильцам нашего дома спасаться по веревке из второго этажа в соседний двор. Солдат это заметил и убил его из винтовки. Погром нашего дома, по продолжительности, по многочисленности толпы, ее составу, по количеству жертв и по тому, как открыто, развязно и деловито производился грабеж и выноска вещей, представлял даже для Подола выдающееся зрелище, и дом на Межигорской, № 33 стал известен всякому тамошнему обывателю.

VII. Рассказ Абрама Давидовича Юдицкого, помощника заведующего Информационным отделом Комитета помощи Кр[асного] Креста[334].

Первое посещение.

Я живу на Б[ольшой] Васильковской, угол Жилянской, в доме № 64. Почти весь этот огромадный дом, за исключением нескольких квартир, заселен евреями. Все магазины, помещающиеся в первом этаже, как со стороны Б[ольшой] Васильковской, так и со стороны Жилянской, за исключением парикмахерской и бакалейной лавки, принадлежат евреям.

Немногие христиане, живущие в нашем доме, обычно ничем не проявляли своей неприязни [к евреям], были даже в дружеских отношениях. Но я уверен, что при искреннем их желании защитить своих соседей от погрома они бы могли это сделать (как это имело место в других домах). Но наши соседи-христиане даже как будто проявляли скрытое злорадство по поводу происшедшего.

Когда впервые послышалась канонада 1 октября по ст. ст., многие жильцы перешли в подвал, куда труднее доступ снарядам. Мимо нашего дома, находящегося по пути следования войск на вокзал и в сторону Демиевки, то и дело проходили солдаты — отрядами и в одиночку. Мы находились в сфере огня. Снаряды так и жужжали над нашими головами. По проходившим солдатам мы гадали о происходившем в городе, в чьих руках город.

В таком полном неведении мы находились все время, пока большевики не были изгнаны из города добровольцами. В четверг вечером мы увидели первых верховых с кокардами на фуражках, мчавшихся взад и вперед мимо наших окон. Мы все были уверены, что наступление отбито и что теперь жизнь войдет в свою обычную колею. Полного ощущения безопасности не было. Ночь с четверга на пятницу мы провели в тревоге. На тротуарах видны были дозоры, с опаской проскакивавшие по улице.

В пятницу утром, когда мы проснулись, уже было достоверно известно, что большевики выбиты из города. Публика успокоилась, начала вылезать из подвальных помещений, собираться кучками и обсуждать происходившие только что военные операции. Начали доноситься первые вести о грабежах и насилиях. Мы заколотили парадный вход глухо-наглухо, а ворота двора держали на заперти[335].

В то время как только что пережитая канонада, гул орудий и свист снарядов, не знающие национальностей, объединили всех жильцов дома, одинаково боявшихся осколка снаряда и жутко прислушивавшихся к грохоту орудий, новые события, ожидание погрома, сразу провели резкую грань между евреями и неевреями. Христиане, особенно некий Л., занимающий довольно видный пост в жел[езно]дор[ожном] ведомстве, заперлись у себя в квартирах и стали чуждаться своих соседей-евреев, с которыми жили будто бы в дружбе. Все же евреи-жильцы стали в эти минуты друг другу очень близки.

Нас сидело несколько чел. на лавочке, как вдруг, к великому нашему изумлению, мы увидели, как несколько чел. военных, вооруженных винтовками, прорвались к нам через парикмахерскую, хозяин которой — христианин. Ворвавшиеся бросились к нам. Ко мне подскочил один, и с вопросом «нет ли оружия?», стал обшаривать мои карманы, вынул бумажник с деньгами. Бывшие там документы и всякие другие бумажки отдал мне, а бумажник с 4 тыс. руб. забрал себе. То же было проделано и с остальными. Не удовлетворившись этим, они посетили также несколько квартир. Грабители брали главным образом деньги и драгоценности: кольца, часы и т.д. Только в квартире № 13 они обобрали г-на В. до нитки. Уходя, они дали залп. По всему видно было, что они торопятся.

Второй налет.

Не прошло и получасу, как начали выламывать парадные двери. Группа в 15-20 чел. ворвались через парадные двери и начали обходить квартиры. Из первой квартиры, где живет еврей-домохозяин, вышли и сказали, что здесь живет русский. Они удовлетворились. «А кто живет напротив?» «Тут живет врач». Они постучались к нам. Их сейчас же впустили. Первое слово, произнесенное ворвавшимися, было: «Деньги давай». Послышались угрозы. Нас было в квартире трое мужчин: я, мой шурин-врач и квартирант. Мне приставили к груди револьвер и стали требовать денег. Я им объяснил, что меня только что обобрали. Они потребовали часы, которых у меня не оказалось. Руководил шайкой офицер, выражавшийся весьма интеллигентно. Денег не оказалось ни у кого из нас. Тогда они рассвирепели, начали хлестать меня нагайками и бить кулаками по лицу. Мой шурин пробовал их унять. Они его спросили: «Ты русский?» Получив отрицательный ответ, они накинулись на него, сняли золотые часики, кольцо и повалили на землю.

Тут произошел следующий инцидент. В квартире у нас было 2 русских женщины. Одна из них бросилась к ним и начала умолять нас не трогать. Офицер обратился к ней с вопросом: «А ты кто будешь?» — «Русская». — «Так будь же русская. Тебе нечего делать в еврейском доме. Вон отсюда». И тут же прибавил: «Знаешь, какая это подлая нация».

Убедившись, что им тут поживиться нечем, и поддавшись все-таки увещеваниям христианки, говорившей, что здесь живет врач, который лечит вашего же брата, они ушли, не взявши ничего. В других квартирах они были менее деликатны: ломали мебель, пианино и т.д. Во всех квартирах они спрашивали: «Кто стрелял отсюда? Из этого дома стреляли». Мы слышали треск разбиваемых стекол. Это взламывали ближайшие еврейские магазины. Погром в нашем районе был в полном разгаре.

В тот же день евреи — жильцы нашего дома решили организовать постоянные дежурства. День прошел спокойно. Пытались несколько раз угрозами и увещеваниями заставить нас открыть ворота, но это не удалось. Но вот наступает ночь. О сне, конечно, не может быть и речи. Все мужчины во дворе дежурят. Малейший шорох приводит всех в смертельный ужас. С различных сторон раздаются душу раздирающие крики. Порой нечеловеческие вопли смешиваются с собачьим лаем. В эту ночь ломились несколько партий бандитов, но мы их не впустили.

Третья банда.

В субботу 5-го утром группа бандитов начала сильно напирать на ворота. Дежурные жильцы разбежались по своим квартирам. Бандиты сейчас же потребовали денег, но, так как таковых не оказалось ни у меня, ни у Л., они велели нам следовать за ними. Они уже нас вывели на площадку, но нам удалось с большим трудом уговорить их оставить нас и взять себе из вещей все, что им понравится. Они перерыли все вещи, кое-что взяли и удалились. Бандиты еще были во дворе, когда пришла государственная стража. Но она, вместо того чтобы преследовать грабителей[336], занялась расспросами, кто звонил из этого жидовского дома и еще в том же духе.

Вообще следует заметить, что на вызовы по телефону чаще всего отвечали, что мы не можем вам помочь, спасайтесь сами, справлялись также о том, кто грабит: не чеченцы ли или вообще кавказцы. Давали понять, что с ними ничего нельзя сделать. Были издевательские ответы.

Ночь на 6 октября.

Ночь с субботы на воскресение была особенно страшна. К нам настойчиво стучались. Угрожали, что если ворвутся, то перережут всех. Вот они громят какой-то магазин. Посылаем разведку в одну из парадных квартир, узнать, где грабят магазины, в нашем ли фасаде или нет. Оказалось, что это соседний магазин. В эту ночь были налеты на разные дома вокруг нашего дома: Б[ольшая] Васильковская, № 62, Жилянская, № 3, Кузнечная, № 38, 33 и т.д.

Лишь в воскресение немного успокоилось. Распространилась молва, что казакам дана воля только на 3 дня, срок, который истекает в воскресение вечером. Мелкие налеты еще, конечно, продолжались. Но все-таки мы считали, что в воскресение был кризис. Самый острый период прошел...

[334] Об октябрьских событиях в Киеве 1919 г. в сборнике имеется целый ряд документов.

[335] Так в документе.

[336] Вписано над строкой вместо зачеркнутого слова «бандитов».