Они вышли из метро на Арбатской площади и влились в густую толпу, которая понесла их по широкому Калининскому проспекту, мимо ярко освещенных витрин магазинов, кафе, парикмахерских. Около магазина «Москвичка», где на манекенах была выставлена женская одежда, Катя остановилась.
— Посмотри, сколько соблазнов! Какая женщина устоит перед ними! А мода без конца меняется: то мини, то макси, то снова мини или миди, то брюки зауженные, то клеш, воротники то из норки, то из лисы или песца — голова кругом идет! И мы из последних сил стараемся не отстать от моды. Это как непрерывный, изматывающий бег по эскалатору в попытке подняться, в то время как он отбрасывает тебя вниз. Но вот что обидно: как ты не лезешь из кожи, всегда увидишь людей, у которых больше возможностей одеться, чем у тебя, и ты никогда с ними не сравняешься и всегда будешь чувствовать себя человеком второго сорта.
— Ты преувеличиваешь свои трудности.
— Может быть. Да, я не бедна, не голодаю, у меня есть телевизор, холодильник, стиральная машина. Но ведь это теперь есть у всех!
— Понимаю. А ты хочешь иметь то, чего ни у кого нет. Извини, но какое пустое, ничтожное тщеславие!
— Все женщины таковы. Ты, видно, одичал в тайге. Здесь же — вавилонское столпотворение и ты обязана делать то, что все. Иначе тебя заклюют, как белую ворону.
Федор держал Катю под руку, пытливо смотрел на ее лицо, попеременно освещаемое желтым, голубым или розовым светом реклам, и анализировал свои чувства, которые вызывала в нем эта женщина, — это было главное, в чем он должен сейчас разобраться.
Она не то чтобы постарела за эти годы, а как-то поблекла, потускнела, во всем ее облике появилось что-то обыденное, будничное. Лицо ее, всегда восхищавшее его необыкновенно гладкой, белой, ослепительно сияющей кожей, подернуто серой тенью усталости, он заметил на нем следы тщательно и рассчитанно наложенной косметики: накрашенные голубые веки, подведенные тушью брови и ресницы, по-восточному удлинявшие разрез глаз, пудру и румяна на щеках. И вместо беспечной, счастливой, торжествующей улыбки — напряженное выражение возбуждения, которым она хотела скрыть и разочарование, и затаенную печаль, а в глазах проскальзывало что-то настороженное, упрямое и жесткое, и Федор подумал, что, наверное, и раньше она была такой же, но он просто не замечал этих черт, потому что любил ее. Он уже не испытывал прежнего радостного и окрыляющего волнения, которое захватывало его при встрече с нею, и она уже не казалась ему похожей на порывистую, хрупкую, полную необъяснимого, таинственного очарования мадонну с картины старого итальянского мастера фра Филиппо Липпи из Флоренции; это была вполне земная, современная женщина, такая же, как и сотни других, проходивших рядом в толпе, женщина, имеющая мужа, очень ординарного человека, и тот конечно же не находит ничего необыкновенного в том, что живет с нею.
Наверное, Катя почувствовала на себе трезвый, оценивающий взгляд Федора, захотела узнать, что он о ней думает, и спросила, рад ли он, что снова в Москве.
— Еще бы! Стосковался по театрам, музеям!
— Помнишь, как мы бегали на премьеры, на художественные выставки, на концерты? Ты не жалеешь об этом времени? — многозначительно спросила Катя.
Катя бросала в Федора свои фразы — такие упругие резиновые мячики, — чтобы заставить его раскрыться, высказать свои чувства, но видела, что ее фразы-мячики безрезультатно отскакивали от брони замкнутости и отчужденности, в которую был закован Федор, он отвечал уклончивыми, ничего не значащими словами.
— Студенческие годы… Это самое светлое время в моей жизни.
Тогда Катя высказалась более определенно:
— А обо мне ты вспоминал в своей глуши? — и посмотрела на него пытливо и ожидающе.
Федор вынужден был ответить на ее прямой вопрос.
— Разве тебя это интересует?
— Интересует — не то слово…
— Откровенно говоря, старался не вспоминать.
— Жаль.
— Почему?
— Мне было бы приятно знать, что ты не сердишься на меня, думаешь обо мне так же, как и прежде.
— Слова, слова, Катюша. Ты все такая же лукавая, скользкая. Ну а ты-то как живешь? Счастлива?
Катя грустно и виновато посмотрела на Федора и вдруг заговорила серьезно, горячо:
— Хорошо. За откровенность — откровенно. Как ты думаешь, может ли быть счастливой женщина, которую ежедневно поднимает будильник, и, невыспавшаяся, часто не позавтракав, так как времени на завтрак не хватает, она выходит из теплой квартиры, сломя голову бежит к автобусной остановке, а потом восемь часов стоит за кульманом и изо дня в день делает одно и то же: считает какие-то дурацкие железобетонные балки? И так неделя за неделей. Месяцы. Годы!
Вот как я живу. А молодость проходит… И я спрашиваю: неужели вся моя жизнь пройдет серо, скучно, неинтересно?
Исповедь Кати удивила и взволновала Федора: почему она так откровенно, искренне рассказывает ему о своих трудностях? Неужели у нее нет близкого человека, которому она могла бы все это сказать? Наверное, она не счастлива! Но почему? Все, о чем она говорила, пустое, это не может быть причиной ее неудовлетворенности жизнью: это обыкновенная жизнь, так живут все. Наверное, она не нашла счастья в замужестве — в этом дело!
Мысль эта вызвала в нем не жалость к Кате, а грустное чувство своей правоты: он ведь наперед знал, что Костя Осинин не тот человек, который ей нужен! Значит, она вышла замуж не по любви и теперь расплачивается за это. Но Федор не был уверен, что догадался о настоящей причине Катиной драмы, и спросил:
— Я не совсем понимаю, почему жизнь тебя не удовлетворяет. У тебя красивый муж, интересная работа, живешь ты в столице. Да тебе позавидовали бы многие! Скажи, чего же недостает тебе, чего же ты хочешь?
— О, я хочу очень многого! Но это недостижимо, несбыточно, как мечта, — вздохнула Катя.