Выбранное мной место створа плотины Сибирской ГЭС показалось неподходящим начальнику технического отдела главка…
— Я помню его, Иван Сергеевич. Был вашим заместителем в изыскательской партии. Еще тогда все спорил с вами. И не хотел брать меня в партию. Косоруков, кажется, его фамилия.
— Не Косоруков, а Косолапов, — добродушно заулыбался Радынов. — Ну да это неважно. В общем, человек с перекосом. А перекос его состоит в болезненном самолюбии. Инженер он бесталанный, узколобый чиновник, начисто лишенный творческого воображения, но болезненно переживает свою бездарность и всю жизнь тщится доказать, что и он чего-то стоит. Так этот Косолапов предложил перенести створ на двести километров ниже, в пойменное место. Сразу же вдвое увеличилась бы площадь зоны затопления при том же объеме водохранилища. Он считает, что в масштабах нашей огромной страны это, мол, пустяки.
Неверно и преступно! Я, конечно, не мог согласиться с этим головотяпством. Нельзя плодороднейшие наши земли, богатейшие леса затапливать и уничтожать без крайней нужды. Дети и внуки наши не простят нам этого расточительства!
Министерство создало комиссию, чтобы на месте оценить варианты и определить створ. А во главе ее Косолапов поставил Василь Васильича, который давно служит ему по принципу «Чего изволите?». Да, летим мы в Ил-18 из Москвы, а Вас-Вас и говорит мне: «Вы, Иван Сергеевич, неверно понимаете задачу комиссии. Мы едем не затем, чтобы сопоставлять варианты и выбирать оптимальный. Есть один вариант, Косолапова, и мы на месте должны понять, почему он интуитивно, своим глубоким инженерным чутьем выбрал именно это место, и научно обосновать решение Косолапова, подвести под него, так сказать, фундамент науки!»
Тут Радынов уже не мог говорить спокойно. Он сорвал очки, взъерошил волосы и сердито загремел своим низким басом, от которого в кабинете стало тесно:
— Ты понимаешь, что он предлагал! Данные науки подгонять под мнение начальства! Ведь первейшее достоинство ученого — абсолютная честность! Я обозвал его лжеученым, хамелеоном, подлецом и с тех пор руки ему не подаю. Даже на официальных заседаниях не разговариваю с ним! — Радынов поднял сжатые кулаки над головой и грозно потряс ими. — Да ведь самоуспокоенность, трусость — это смерть для ученого как творческой личности! «Человек — это единственное существо, которое отказывается быть тем, чем оно является». Великолепно сказал Альбер Камю, а?
— Замечательно, Иван Сергеевич! В его словах вечное фаустовское стремление человека возвыситься, стать чем-то большим, чем он есть, преодолеть свои слабости и недостатки, стать лучше, чище, сильнее!
Федор глядел на Радынова и любовался им: у него великолепно вылепленная красивая голова с высоким лбом мыслителя. Лицо с крупными, резкими чертами. Зоркие глаза под массивными надбровными дугами кажутся темными и суровыми, волчьими, когда он сердится, но когда он радуется, они отливают наивной синевой и ты видишь, что взгляд их понимающий, добрый, детски застенчивый и беззащитный.
Федор любил своего учителя, преклонялся перед ним. Он был для него идеалом человека: богатырский рост, громовой голос, огромная работоспособность и энергия, широчайшая эрудиция, ясный, проницательный ум, открытая, добрая русская душа, прямота и смелость и, главное, самоотверженная, подвижническая преданность своему делу. Радынов сделал для него больше, чем кто-либо другой: он определил его призвание, его судьбу. Быть достойным его доверия, дружбы, сделать хоть одну десятую часть того, что совершил за свою жизнь Иван Сергеевич, было самым страстным желанием Федора. Но ничего этого Федор никогда не говорил Радынову да, наверное, никогда и не осмелится сказать.
Федор вспомнил вчерашнее совещание, выступление Василия Васильевича.
Розовощекий, пышущий здоровьем коротконогий толстяк в дорогом костюме с необыкновенной для его фигуры живостью и ловкостью двигался по возвышению у доски, где были развешаны чертежи, и, сверкая очками в золоченой оправе, со снисходительной улыбкой орудовал указкой, сыпал остротами, ироническими сравнениями, самодовольно смеялся.
Каким же ограниченным, мелочным показался он в сравнении с Иваном Сергеевичем! «Клоун, шут гороховый в балагане!» — подумал о нем Федор.
Радынов сел за свой рабочий стол напротив Федора и стал говорить спокойно и сдержанно:
— Министр наш — умнейший человек, с громадным опытом. Уверен, что он поддержит нас на научно-техническом совете министерства. Так что выше голову, Федор: мы уже не один раз побивали Василь Васильича!
— Эх, поскорее бы пустить нашу станцию! До зарезу нужна она и нефтепромыслам, и алюминиевому заводу, и лесопромышленному комплексу, да и всем таежным жителям!
С задумчивой, все растущей улыбкой слушал Радынов Устьянцева, потом подался к нему, положил перед собой на стол большие ладони и с оттенком гордости в голосе сказал:
— Как просто ты перечисляешь крупнейшие стройки — и все они только в районе одной станции! Побываешь в Сибири — и каждый раз поражаешься: в тех местах, где ты еще двадцать, десять лет назад пробирался на утлой лодчонке, на оленьих или собачьих нартах, а то и пешком с проводниками эвенками или якутами, стоят новые города!
— Да, все это уже в прошлом, Иван Сергеевич. У нас на стройке только одна пара лошадей работает. Авиация, вертолеты, «Ракеты», самосвалы, экскаваторы, буровые, вездеходы — вот с какой техникой мы наступаем на тайгу! Вся Сибирь сегодня — гигантская стройка!
— Учти, Федор, Сибирь мы только сверху копнули, да и то кое-где, местами. А если забраться в землю поглубже? Да там же откроются несметные богатства! В Сибири все громадно: и необъятные пространства, и леса, и могучие реки, и крупнейшие в мире гидростанции, и запасы нефти, газа, угля, железной руды… Там будущая сила наша… Но и проблемы и трудности, которые надо решить, чтобы взять богатства Сибири, тоже велики… Вот где требуются люди сильные, смелые, с богатырским русским размахом!
Увидел бы все это Владимир Ильич! Как страстно мечтал он о преобразовании России на основе промышленности, электрификации.
Помню, меня, только что окончившего Томский технологический институт, в двадцатом году вызвал в Москву Кржижановский. Представь себе: страна в огне гражданской войны, разруха, тиф, а мы сидим в нетопленных помещениях, без хлеба — и разрабатываем план ГОЭЛРО! Мечтаем зажечь в России десятки электрических солнц, чтобы электрические реки потекли на заводы, фабрики, в глухие селения, принесли туда современную технику, культуру.
Но нас поддерживал и вдохновлял Владимир Ильич. Помогал нам всем чем мог. Помню, входит стремительно, откинув борт расстегнутого пиджака и заложив левую руку за жилет. Энергичными жестами правой руки сопровождает свою речь. Взгляд глубокий, проницательный, понимаешь, что за его огромным сократовским лбом скрыто куда больше, чем он высказывает.
— Скажите, Иван Сергеевич, что вас больше всего поразило в Ленине? Какая главная черта его личности?
Сощурив глаза и глядя перед собой невидящим взглядом, Радынов задумался, возвращаясь мысленно в далекие годы.
— Главное в Ильиче — страстная нетерпимость ко всему, что угнетает, душит, унижает рабочего человека, — медленно, взвешивая слова, начал Радынов. — И такое же неукротимое стремление освободить простого человека от всяческих пут, возвысить его. Все, кто противился этому, были его заклятыми, личными врагами. Их он ненавидел яростно, бескомпромиссно. И это давало ему глубочайшую убежденность в правоте дела, за которое он боролся. Эта его вера увлекала и покоряла всех, кто слушал его, с кем он работал.
— Да, это главное, Иван Сергеевич. Если человек страстно верит в свое дело, тогда он все может вынести, все преодолеть, — также негромко и взволнованно проговорил Федор и почувствовал, как от него через Ивана Сергеевича протянулась к Ильичу какая-то незримая живая ниточка. Будто вот только что прошел через кабинет крепким, энергичным шагом, заложив левую ладонь за жилет, сосредоточенный, лобастый Ленин. Его уже нет, он ушел, но перед внутренним взором Федора навсегда запечатлелась стремительно идущая фигура.
Он спохватился, достал из портфеля фотографии и стал показывать Радынову: плотина, перемычки, котлован, машзал, распредустройство. Первые дома нового города.
— А вот место, где пятнадцать лет назад стояла ваша палатка, — не забыли, Иван Сергеевич? В память о ней сооружаем обелиск.
Радынов вышел из-за стола, нетерпеливо повел сильными плечами.