Будущая война: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Неудача попыток международной организации мира. — Устав Лиги наций и региональные договоры. — Закон и законность и проблема силы в международных отношениях. — Сталкивающиеся мировые течения как вероятный источник новой войны. — Современный мир как временное перемирие.

Казалось бы, последние тяжелые военные испытания восстановят против войны все народы мира. Однако, дело обстоит как раз наоборот. Прошло лишь два десятилетия со времени мировой войны, а уже некоторые государства, забыв о сделанных 20 лет тому назад ошибках, провозглашают войну как фатальную неизбежность в совместной жизни народов, а в некоторых условиях — даже как желательную необходимость.

В 1918 г. родился план международной организации мира. Эта мысль не была новой. Она не только отвечала требованиям исторического момента, но могла также подвести фундамент под решение столь важной проблемы. Эту роль должна была сыграть Лига наций, созданная в 1919 г. Ее существование и деятельность как трибунала наций должны были привести к тому, чтобы в будущем во взаимоотношениях народов царила законность.

Однако, Лига наций уже в момент своего создания утратила те элементы, которые определяли ее практическую пригодность. Ей было отказано в праве действительных санкций, которое Вудро Вильсон правильно считал необходимой гарантией целесообразности и силы Лиги. Этот вопрос отпал тогда, когда Вильсон, покинутый в этот решительный для Лиги момент даже своими ближайшими сотрудниками по мирной конференции, отказался — под давлением встреченных в собственной стране затруднений — от своего первоначального проекта создания международной вооруженной силы и 14 февраля 1919 г. заявил во всеуслышание, что Лига наций вполне может удовольствоваться моральной силой. Он утверждал, что к материальной силе она может обращаться лишь «…в крайнем случае, так как Лига является орудием мира, а не войны…»[1]. С этого момента все попытки исправить совершенную в 1919 г. ошибку не дают положительных результатов. До 1934 г. организация международной безопасности не подвинулась ни на шаг вперед.

Вновь поднятая Тардье в 1932 г. идея создания международной армии под покровительством Лиги наций провалилась через несколько месяцев. Германия решительно высказалась против этого проекта, включенного в тогдашний французский тезис о разоружении, рассматривая его как утопию. Германские специалисты считали, что если бы существовала армия подобного рода, то она была бы слишком слабой, чтобы померяться силами с серьезным противником[2]. Стремление монополизировать под эгидой Лиги наций военную авиацию всех стран тоже не нашло отклика. Та же судьба постигла идею передачи швейцарской армии в распоряжение Лиги. Хотя эта идея имела некоторые прецеденты в истории, но ее невозможно осуществить, так как Швейцария не имеет ни высшего командования, ни постоянной армии мирного времени. Она не обладает ни достаточным техническим оснащением, ни хорошо подготовленными бойцами, лишенными к тому же всякого наступательного духа. При таких условиях трудно представить себе швейцарцев, нападающих на чужую страну, даже от имени Лиги наций.

Стремление ко всеобщему разоружению наций также ни к чему не привело. На женевской арене оно очень скоро приняло характер одностороннего разоружения союзников, победивших в 1918 г., и, в первую очередь, Франции. Усилия в этом направлении привели в настоящее время к столь опасным для всеобщего мира и ничем не ограниченным вооружениям Германии.

Оказались бесплодными и те стремления, скромной целью которых была регламентация будущей войны. Так называемый Женевский протокол, который был одной из попыток организовать мир, опираясь на обязательный арбитраж, взаимную помощь в случае нападения и постепенное разоружение наций, оказался незрелым шагом. Принятый пленумом Лиги наций в 1924 г. и подписанный десятью государствами, он вскоре провалился вследствие сопротивления Великобритании.

«Легальную войну» устав Лиги наций вполне допускает. Согласно ст. 15 этого устава, государства, между которыми возник конфликт, не приняв совета Лиги, получают по истечении трех месяцев полную свободу действий, и даже «члены Лиги оставляют за собой право действовать по собственному усмотрению, защищая законность и справедливость», в том случае, если бы указания Совета были приняты простым большинством голосов, а не единогласно. В будущих международных конфликтах такое единогласие будет недостижимым исключением.

Ст. 16, направленная против нелегальной войны, — т. е. такой, которая нарушает обязательства, заключенные в уставе Лиги наций, — составлена в такой общей форме, что предусмотренные в ней экономические санкции не могут дать серьезных результатов. Устав предоставляет членам Лиги свободу применения репрессий, предусмотренную этой статьей, вследствие чего эти репрессии могут и не быть применены.

Предусмотренная этой статьей экономическая блокада страны, нарушающей общую солидарность, могла бы при-нести действительные результаты, но она зависит от великих морских держав, из которых США и Япония в на-стоящее время не состоят в Лиге наций[3].

Последующие договоры не исправили этих ошибок. Не устранил их также подписанный в Париже 27 августа 1928 г. пакт Бриана — Келлога, хотя теоретически он представлял известный шаг по сравнению с уставом Лиги. Он осудил, правда, принципиально войну, но не установил принудительного и обязательного арбитража. Он не предусмотрел совершенно автоматических реальных санкций, а поэтому, если один из участников нарушит его, пакт этот будет столь же бессилен, как и прежние договоры.

Имея скорее моральное, чем политическое, значение, этот пакт не содержит положительных и достаточных гарантий для мирно настроенных народов. Он может, в конце концов, оказаться вредным для наций, которым угрожает опасность, усыпляя их бдительность, ослабляя энергию, направленную на оборону страны, и тем самым способствуя подготовке к нападениям.

В таких условиях организация всеобщего мира попрежнему остается фикцией, облекаемой в ту или иную форму. Чрезмерно участившиеся за последние годы международные договоры дают лишь отсрочку, но не исключают окончательно возможности нового вооруженного конфликта. К сожалению, они не являются достаточно твердой основой, на которой можно построить прочное будущее человечества[4].

В этом не позволяет сомневаться возникший осенью 1931 г. китайско-японский конфликт. Пленум Лиги наций единогласно (за исключением Японии и воздержавшегося от голосования представителя Сиама) осудил 24 февраля 1933 г. японские действия в Манчжурии. Но хотя Япония, выйдя из Лиги наций, и применила для обеспечения своих интересов в Азии силу, предусмотренные уставом угрозы на нее не посыпались. 16-я статья осталась мертвой буквой закона. Более того, японское правительство в своем ответе на отчет Литтона могло даже процитировать ноту Келлога от июня 1928 г. Оно указало, что нота провозглашает «право легальной обороны как основу суверенности всех существующих договоров», причем, по Келлогу же, «само собой разумеется, что применение этого права может распространяться и часто распространяется за пределы территориальной юрисдикции государства, которое его применяет». Таким образом, конфликт на Дальнем Востоке, — так же, как и южно-американские конфликты, — наглядно показал, что Лига наций не имеет достаточной силы, чтобы предотвратить новую войну. Она не имела бы ее даже при наличии столь трудно достижимого в нормальных условиях единогласия членов Лиги.

Должно ли это обозначать банкротство идеи, выражаемой Лигой наций? Это, безусловно, не так. Лига наций как выразительница общественного мнения и моральный оплот всеобщего мира могла бы стать чрезвычайно полезной и необходимой.

Мы считаем, что идеология, на почве которой она возникла, имеет гораздо больше возможностей установить в мире новый порядок, чем все имевшие до сих пор место попытки в этом направлении. Однако, дальнейшее отсутствие в Женеве ряда великих держав и продолжающееся ложное толкование намерений создателей Лиги наций, — вопреки которым последняя стала органом политики правительств, а не независимым от них трибуналом общественного мнения наций, — приводит к тому, что трудно рассчитывать на возвращение Лиге ее авторитета и на превращение ее в столь желательный фактор политического равновесия мира. До тех пор, пока в международных отношениях не существует арбитража и пока он не может быть поддержан силой, Лига наций остается бессильной перед лицом реальной угрозы взрыва новой войны.

В настоящее время, как и тысячу лет тому назад, в основе международной жизни наряду с принципом законности лежит — в мало измененном виде — проблема силы. Ее могущественное значение в отношениях между нациями, — как в положительном смысле, когда она поддерживает законность, так и в, отрицательном, когда она ее нарушает, — обычно после каждой большой войны подвергается сомнению; тем не менее она попрежнему господствует в международной жизни в такой форме;. которую могут отрицать лишь слепые. Сила гарантирует, в конечном счете, политический и экономический суверенитет государства, оставаясь попрежнему "ultima ratio regum".

С другой стороны, нет такого юридического положения, навязанного или добровольно взятого на себя согласно международным договорам — идет ли дело о внутреннем устройстве государства или же о статус-кво, принятом на основе международных договоров, — которое могло бы быть прочным, не опираясь, на организованную силу.

Таким образом, не подвергая сомнению значение усилий, направленных к прекращению или хотя бы ограничению насилия в международной жизни, и целиком поддерживая попытки ограничения роли силы в вопросах регулирования конфликтов между нациями, мы вынуждены, тем не менее, констатировать, что никакая законность в случае ее на-рушения не может быть сохранена без применения насилия. Ввиду отсутствия международного законодательного органа и общего обязательного для всех наций права, от чего мы, к сожалению, еще далеки, только сила решает вопросы мира и войны.

Правда, в настоящее время существует и действует гораздо сильнее, чем в прежние времена, мировое общественное мнение. В некоторых странах оно решительно направлено против агрессивной войны и даже пытается в значительной степени ограничить применение силы при обороне. В других странах, открыто готовящихся к реваншу, дело обстоит как раз наоборот. Не были ли мы в последнее время свидетелями систематической кампании, проводимой в течение ряда лет этими государствами, пытающимися ввести в заблуждение мировое общественное мнение, что привело бы к притуплению международной совести?

Всякая деятельность такого рода, положительный результат которой имеет большое значение для будущей войны, ставит себе целью не что иное, как привлечение общественного мнения на сторону агрессора, как узаконение подготавливаемого им насилия и санкционирование силы, главенство которой в международных отношениях достаточно очевидно.

Можно считать вполне логичным и вытекающим из опыта прошлого, что послевоенная Германия является представительницей наиболее экзальтированного национального империализма.

Для германского народа протест против подписанного им в 1919 г. Версальского мира является с момента окончания мировой войны и до настоящего дня постоянным и неизменным политическим мотивом, символизирующим волю нации. Этот протест лежал в основе германской политики последних двух десятилетий, безразлично — возглавлялась ли она Штреземаном или Брюнингом. Пересмотр договоров был для Германии догмой, вытекавшей из воли всех общественных слоев и придававшей политике Германии резко национальную окраску.

В Германии не было ни одной партии, для которой декларация министра Бауэра не являлась бы постоянным и неизменным требованием германской политики[5]. С тех пор не было ни одного договора или соглашения как политического, так и экономического характера, который ни содержал бы прямо или косвенно требования этой декларации. Единственным новшеством, введенным Гитлером, является тот факт, что, грубо порвав 14 октября 1933 г. с женевской системой международного сотрудничества, он выявил действительные намерения Германии, которые так ловко маскировались республиканскими правительствами.

Если между политикой Третьей империи и политикой прежних правительств и имеется какая-либо разница, то она сводится лишь к тактическим приемам. Ее цели никогда не подвергались принципиальным изменениям, Даже наиболее радикальные партии Германии никогда не отказывались от ревизионистских требований, они лишь верили, что их можно осуществить мирными средствами[6].

На страже последовательности этой политики послевоенной Германии всегда стояла закулисная военная клика, влияние которой в Германии имеет старые традиции.

Следует констатировать, что со времен Вильгельма II и мировой войны, когда Людендорф был фактическим диктатором, не произошло почти никаких изменений в этом отношении. В первые времена веймарской республики, провозглашенной Шейдеманом, по его собственным словам, «вместо павшей монархии только потому, что нужно было бы что-то поставить на ее место» и «существующей лишь благодаря некоторого рода недоразумениям»[7], военное влияние ловко осуществлялось генералами Гренером и Сектом. Президент Эберт и министр Носке опирались, в первую очередь, на них. Поэтому неудивительно, что Сект мог успешно осуществить свою известную военную программу, заключавшуюся во всемерном укреплении рейхсвера и в организации максимума сил в рамках Версальского договора даже при социалистическом правительстве, наиболее благоприятствовавшем делу мира[8]. Ген. Шлейхер провел с большой ловкостью эту программу в известном плане довооружения, основанном на женевском соглашении от 11 декабря 1932 г., признавшем за Германией «теоретическое» равноправие в области вооружения[9].

Легкость, с которой генералы Шлейхер и Гаммерштейн провели перед самым взрывом «народной революции» (т. е. фашистского переворота. — Ред.) свой знаменитый переворот, тоже свидетельствовала о влиянии военной клики, сотрудничавшей пока с правительством Третьей империи.

Честь, отданная в Потсдаме маршалом Гинденбургом и канцлером Гитлером создателям военного могущества Пруссии Фридриху I и Фридриху II в монумент торжественного начала «новой эры», была символическим подтверждением этого факта. Германский генеральный штаб, в видоизмененной форме, существует попрежнему, — в особенности после ухода ген. Гаммерштейна, решительного сторонника тесного сотрудничества с Советской Россией, — и является одним из решающих факторов внешней политики Германии.

Другим несомненным признаком германской психики является то значение, которое придается силе во всех без исключения проявлениях национальной жизни. Неудивительно поэтому, что книга Гитлера «Mein Kampf» («Моя борьба») стала для Германии настоящим евангелием. В этой книге сила выставляется как единственный источник права и как главный фактор в международных отношениях, который разрешит вопрос о коренном пересмотре Версальского договора.

[1] Речь, произнесенная президентом Рузвельтом 29 октября 1933 г., характерным образом подчеркивает преемственность американской политики по этому вопросу. «Взаимное понимание должно быть той почвой, на которой произрастают плоды дружбы. Призыв Вильсона, провозглашающий порицание войне и направленный но всему миру, разжег воображение масс. Политические выгоды, личный авторитет и мощный рост национальной экспансии — вот условия, в которых Лиса наций появилась на свет; со времени своего детства она получила не один тяжелый удар. Однако, благодаря Лиге наций, все страны мира, прямо или косвенно, пытались найти лучшие способы регулирования возникающих между ними трений, чем те, которые применялись раньше. Лига наций стала ареной многочисленных дипломатических встреч и международных совещаний, способствуя неоднократно регламентация вопросов гигиены, торговли и просвещения; она также способствовала устранению многочисленных разногласий между большими и младыми государствами».

[2] С нашей точки зрения международная армия, если бы она и была создана, теоретически могла бы быть очень сильной в количественном отношении. Однако, организационные трудности, а также медлительность, которую она проявила бы при интервенции, свели бы на-нет ее значение и ценность.

[3] Не мешает напомнить, что блокада стран Центральной Европы, провозглашенная в 1914 г. мощным союзом четверного согласия, дала определенные результаты лишь в 1917 г. Попытка же блокировать Великобританию, предпринятая германскими подводными лодками, окончилась неудачей в конце 1917 г., несмотря на почти трехлетние значительные усилия. Экономическая блокада — это единственное, и то лишь в лучшем случае, оружие Лиги — не оправдала во время мировой войны возлагаемых на нее надежд. И в будущем она может сыграть серьезную роль лишь в случае применения ее против стран, экономически слабых и находящихся в географически невыгодных условиях.

[4] Те же черты имел парафированный и рассчитанный на 10 лет «пакт четырех». В принципе ничем не отличается также и 10-летний пакт о ненападении, подписанный в Берлине Польшей и Германией 26 января 1934 г.

[5] «Правительство германской республики согласно подписать мирный договор, не признавая, однако, тем самым, что германский народ был инициатором войны, и отказывается принять обязательства, вытекающие из разделов 227–230 договора».

[6] В ноте от 20 июля 1925 г. германское правительство констатировало «возможность применения существующих договоров и изменившейся международной ситуации с помощью мирных конвенций». Двумя месяцами позднее то же, правительство уточнило, что «предполагаемое вступление Германии в Лигу наций не должно рассматриваться как признание пунктов, сформулированных с целью создать основу для международных обязательств Германии и возлагающих ответственность на германский народ».

[7] По интервью Шейдемана, опубликованному в Париже в «Капиталь» 17 ноября 1932 г.

[8] Если принять во внимание, что в этот период Франция занимала Майнц и Кобленц и даже временно оккупировала Франкфурт-на-Майне, Дармштадт и Рурский бассейн, дело ген. Секта следует считать «фактом веры», чреватым большими последствиями.

[9] Весьма характерно для идеологии и политики нашего времени, что в основе переговоров лежало убеждение, будто бы это столь важное с международной точки зрения соглашение будет иметь лишь моральное значение, и Германия не использует его практически.