Не понимая, что происходит, и боясь, что при таком возбуждении толпы дело не выяснится, тысяченачальник повелел увести Павла в Антониеву крепость и предать его бичеванию в расчете пыткой узнать, что во всем этом кроется и какое тяжкое преступление числится за Павлом, что так кричат против него. Когда апостола уже привязали ремнями к столбу, чтобы начать бичевание, он указал им на двоякое нарушение закона в отношении к нему как к римскому гражданину: во-первых, как римский гражданин, он избавлен от телесного наказания, так как это было наказание рабов; во-вторых, это было вообще нарушением римского уголовного права, что трибун судебное исследование начал пыткой.
Заявление Павла, что он римский гражданин, обеспокоило сотника, который распоряжался бичеванием, и самого тысяченачальника. Купивший сам за большие деньги право римского гражданства трибун, вероятно, усомнился, чтобы его бедный узник мог купить себе это право, но, узнав из заявления Павла, что у него это право наследственное, что он родился в римском гражданстве, поверил и испугался не только того, что хотел пытать его, но и того, что связал его без дознания и суда, ибо заключение римского гражданина в оковы без предварительного дознания его вины считалось преступлением и наказывалось законом.
Так как тысяченачальник ничего определенного до сих пор не мог узнать не только относительно виновности Павла, но даже относительно того, в чем собственно обвиняют его иудеи, то он для достоверного дознания вины Павла повелел собрать синедрион, чтобы повести дело Павлово официально и законно с разъяснением его вины или невинности. Не сразу, однако, а только на другой день Лисий снял с Павла оковы, обнаруживая этим упорство власть имущего, и, выведя Павла, поставил его перед синедрионом (Деян. 22, 30) в обычном месте его заседаний, вероятно, в одной из храмовых построек.
Глава двадцать третья
Апостол Павел перед синедрионом. Распря между его обвинителями. Явление ему Господа Иисуса (стихи 1–11). Умысел иудеев убить Павла (стихи 12–22). Отправление Павла в Кесарию к прокуратору Феликсу (стихи 23–35)
Павел перед синедрионом
(Деян. 23, 1–11)
Как Сам Христос и как старейшие апостолы, так теперь и святой апостол Павел был поставлен перед верховным иерусалимским судилищем. Остановив на собрании взгляд, полный твердости и спокойствия, он с апостольским достоинством начал свою речь, не будучи еще спрошен членами синедриона, потому что не они призвали его к допросу на суд, но он поставлен был перед синедрионом римским начальником.
Мужи братия! — сказал он. — я всею доброю совестью жил пред Богом до сего дня (Деян. 23, 1). В сознании собственной невинности и своего апостольского достоинства, он отказывает этим беззаконным судьям в почетном титуле «отцов» или «начальников народа», указывая на чистоту своей совести в деле своего служения Богу.
Слова апостола показались первосвященнику Анании лицемерием или самохвальством, и он приказал бить его по устам (Деян. 23, 2). Этот Анания, человек гордый и грубый, тогда фактически исправлял должность первосвященника (то есть он был первосвященником не по титулу только; таких титульных первосвященников из числа смещенных тогда было много). Он был сыном Неведея, преемником Иосифа, сына Камида, и предшественником Измаила, сына Фаби. Его вызывали в Рим для оправдания перед кесарем в возведенных на него обвинениях, но он не лишился своего сана, пока прокуратор Феликс не передал эту должность Измаилу.
В своем праведном гневе святой апостол произнес резкие слова против него: Бог будет бить тебя, стена подбеленная! (Деян. 23, 3). Здесь оскорблен был закон, оскорблена была правда, оскорблена была чистота совести апостола. Слова эти были не только укоризной за беззаконное распоряжение судьи, обязанного судить по закону, но и пророчеством: спустя несколько лет, в начале так называемой Иудейской войны, Анания был убит сикариями как изменник.
Стена подбеленная — образное обозначение лицемера, как и окрашенные гроба, то есть подбеленные известью (см. Мф. 23, 27). Предстоящие сочли эти слова Павла за оскорбление первосвященника, каковое считалось тяжким преступлением как оскорбление Самого Бога.
Я не знал, братия, что он первосвященник, — сказал Павел (Деян. 23, 5). На эти слова имеется много толкований, но нет нужды отступать от буквального объяснения, которое дает святитель Иоанн Златоуст: апостол Павел действительно не знал, что это первосвященник, ибо первосвященники в то время часто менялись и по обычной одежде нельзя было отличить первосвященника от других членов синедриона.
В собраниях синедриона председательство не было необходимой принадлежностью первосвященника: у синедриона было право выбирать себе председателя. И апостол тем более мог не предполагать в председателе этого собрания первосвященника, так как собрание назначено было по унизительному приказанию римского полкового начальника.
Увидев, что в таком беззаконном и явно настроенном против него собрании прямая защита не к месту и речи его слушать не будут, святой апостол с необыкновенным присутствием духа, проницательностью и мудростью решился на одно средство, всегда бывающее весьма действенным при раздражении и возбуждении умов. Он воспользовался тем, что синедрион состоял из двух противоположных и непримиримо враждебных между собой партий — фарисейской и саддукейской.
Имея в виду, что саддукеи отвергали воскресение мертвых, так же как и бытие Ангелов и душ умерших людей, а фарисеи признавали то и другое, апостол громким голосом возгласил: Мужи братия! я фарисей, сын фарисея; за чаяние воскресения мертвых меня судят (Деян. 23, 6). Этим Павел положил преграду, по крайней мере на время, совокупному действованию против него обеих партий одновременно и расположил в свою пользу фарисеев.
Этим заявлением апостол хотел подчеркнуть, что его совершенно несправедливо судят как нарушителя и врага закона Моисеева, ибо он принадлежит именно к числу ревнителей закона и не изменник Моисею, как, например, саддукеи, отрицавшие некоторые истины Моисеева закона. В учении же о воскресении мертвых христианство вполне сходилось с фарисейством и было, таким образом, ближе ему, чем саддукейство, погрешавшее против такой важной догматической истины.
Слова апостола достигли цели, вызвав распрю и разделение в собрании, причем книжники фарисейской стороны даже взяли Павла под свою защиту, повторяя слова Гамалиила: Не будем противиться Богу (Деян. 23, 9).
Обе стороны пришли в такое возбуждение и так между собой спорили, одни защищая Павла, а другие нападая на него, что тысяченачальник стал опасаться, как бы Павел не стал жертвой их взаимного раздражения и как бы они не растерзали его, римского гражданина, за что ему пришлось бы отвечать. Поэтому он повелел воинам сойти из Антониевой крепости к месту заседания синедриона, может быть, во двор язычников, куда могли входить римские воины, и отвести Павла обратно в крепость.
В таком трудном положении Господь ободрил своего верного апостола, явившись ему следующей ночью во сне или в видении, чего из текста прямо не видно, и сказав: Дерзай, Павел; ибо, как ты свидетельствовал о Мне в Иерусалиме, так надлежит тебе свидетельствовать и в Риме (Деян. 23, 11). Этим Господь успокоил апостола, что иудеи ничего ему не в состоянии будут сделать злого, так как ему надлежит проповедовать еще в самом центре языческого мира — политической столице мощной языческой империи. Это было большим утешением для Павла, так как отвечало и его давнишним желаниям.
Умысел иудеев убить Павла
(Деян. 23, 12–24)
Между тем опасность для Павла все больше и больше увеличивалась. Более сорока иудеев, особенно ненавидевших Павла, вероятно из числа малоазийских и не без содействия и участия местных саддукеев, связали себя страшной клятвой не есть и не пить, доколе не убьют Павла (Деян. 23, 12). Они сделали участниками своего заговора членов синедриона, чтобы те обратились к римскому коменданту с официальной просьбой — представить Павла еще раз на суд, чтобы, когда поведут его к месту заседания синедриона, убить его.
К счастью, сын сестры Павла узнал об этом заговоре и пришел в крепость, чтобы сказать об этом своему дяде апостолу. Вероятно, после объявления о своем римском гражданстве апостол не очень строго содержался, так что к нему могли иметь доступ родные. Так он содержался потом и в Кесарии (см. Деян. 24, 23) и в Риме (см. Деян. 28, 16).
Желая оставить это дело в возможной тайне, апостол не говорит о нем сотнику, а просит отвести своего племянника прямо к трибуну. Лисий ласково выслушал Павлова племянника и велел ему никому не говорить о том, что он предупредил его об умысле иудеев. Затем он позвал двух сотников и приказал приготовить к девяти часам вечера конвой из двухсот пеших воинов, семидесяти конных и двухсот воинов с легким вооружением (стрелков) для отправки Павла к римскому прокуратору в Кесарию.
Очевидно, Лисий опасался взрыва фанатизма против Павла и преследования со стороны врагов, которые могли подготовить нападение на него разбойничавших сикариев, если бы конвой был слишком мал. Таким образом, столь большой конвой был умной предосторожностью тысяченачальника, чтобы доставить к прокуратору римского гражданина целым и невредимым.
Он велел приготовить также ослов ради удобства Павла в пути. Из всего этого видно, что Лисий заботился о Павле и, видимо, был расположен к нему после всего происшедшего.
Отправка Павла в Кесарию
(Деян. 23, 25–35)
Тогдашний римский прокуратор Феликс (Антоний) был вольноотпущенником римского императора Клавдия, брат Неронова любимца Палласа, зять Ирода Агриппы I. Он получил прокуратуру от Клавдия после смены прокуратора Кумана около 53 года по Р. Х. и исправлял «должность царскую в рабском духе», как выражается о нем римский историк Тацит. Он был отозван с прокуратуры Нероном, но, несмотря на жалобы иудеев на него, не лишился милости императора.
Лисий написал Феликсу сопроводительное письмо, в котором объяснял ему обстоятельства взятия апостола под стражу, сообщал о его римском гражданстве и его политической невиновности (см. Деян. 23, 25–30).
Сообразуясь с данными ему указаниями, конвой вел Павла ночью, ради большей безопасности, до Антипатриды — города, построенного Иродом I и названном в честь его отца Антипатра, в сорока двух милях (шестидесяти верстах) от Иерусалима и в двадцати шести милях от Кесарии. Тут уже можно было не бояться нападения иудеев, и пешие воины, предоставив конным дальше вести Павла, сами возвратились в Иерусалим.
Начальник конвоя по приходе в Кесарию отдал письмо Лисия прокуратору и представил ему Павла. Прокуратор, прочитав письмо, спросил Павла, из какой он области, и, узнав, что он из Киликии, сказал, что выслушает его, когда явятся его обвинители, а пока назначил ему быть под стражею в Иродовой претории (Деян. 23, 35), то есть не в общественной городской тюрьме, а в том же дворце, построенном Иродом Великим, в котором жили прокураторы. Этому, вероятно, посодействовало доброе слово об узнике в письме Лисия, и Павла не очень стесняли.