Манхэттен машинально кивнула и, сняв перчатки, поправила очки. Потом не спеша открыла конверт и стала рассматривать фотографии, медленно, внимательно, опустив веки и не говоря ни слова. Ее пальцы чуть заметно дрожали.
– Всё в порядке? – спросил Плимптон после долгой паузы.
Хотел ли он знать, что она думает об этих снимках? Или хорошо ли себя чувствует? Она надеялась, что он не слышит отчаянного стука ее сердца.
– Всё хорошо.
Pardon me boy, is that the Chattanooga Choo Choo?
Yes! Yes! Track twenty-nine![34]
Он достал из внутреннего кармана еще одну бумагу и развернул ее на столе. Манхэттен обратила внимание на его костлявые руки, отметила вену, выступавшую темно-синей буквой Y, простой кожаный ремешок часов, коротко остриженные ногти.
– Копия его свидетельства о рождении.
Она побледнела.
– Все здесь знают, кто такой великий Ули Стайнер, даже я. Вот уже двадцать лет он блистает в ролях героев-любовников на Бродвее.
Он покосился на даму, которая ехала вместе с песней в поезде на Чаттанугу. Она пила вермут со смородиновым ликером. Плимптон допил свой бокал, заметил картонную папку, которую Манхэттен поставила рядом с ним на диванчик.
– Вы рисуете? – спросил он.
Девушка не могла оторваться от бумаги на столе. Она не читала ее, но головы не поднимала.
– Простите, что вы сказали?
– Вы рисуете?
– О, совсем немного.
Он помолчал, глядя на нее, и наконец сказал:
– Вот теперь-то и начнется самое трудное, не так ли?
Она съежилась на стуле. Скотт Плимптон, обращаясь к собеседнику, произносил слова врастяжку, уставившись в невидимую точку за его спиной или рассматривая кончики своих пальцев.
– Что? – спросила она. – Что начнется?
– Теперь, когда вам известно, что он именно тот, кого вы ищете. Что вы будете делать?
Манхэттен ничего не ответила. К своему бокалу она так и не притронулась.
Woo woo, oh Chattanooga there you are![35]
Doob doob doob doob…
Старушка приподняла шарф с зелеными ракушками, скрывавший ее корзинку. В ней оказались букетики свежих фиалок. Она повернулась к мужчине и девушке – они наблюдали за ней машинально, толком не видя.
– Жених и невеста? – поинтересовалась она.
– Нет, – ответили они в один голос и уставились в свои бокалы.
– Что вы будете делать? – еще раз тихо спросил Плимптон.
– Не знаю, – вздохнула Манхэттен.
Их взгляды наконец встретились. У него были ирландские глаза, стальные, блестящие, как чешуя на спинке молодого лосося, пронзающие насквозь. Что, если Скотт Плимптон вовсе не был тем, кем казался? Она вздрогнула. Что, если он странноватый, но отнюдь не безобидный?