У Космо Брауна была машина, родстер с откидным верхом марки «бьюик-ривьера», темно-синяя с белыми крыльями, с единственным сиденьем из гранатово-красной кожи. Сочетание цветов напомнило Джослину матросский костюмчик – берет с помпоном, – который мама сшила ему к первому причастию кузины Одетты.
Космо протянул ему пачку «Олд Голд».
– Сигарету?
– Спасибо. Я бросил курить, когда мне было пять лет.
Удерживая руль одной рукой, Космо бросил пачку в бардачок и достал взамен фляжку, изящную вещицу с позолотой, в кожаном футляре. Этот парень, казалось, мог бы с одинаковой легкостью выиграть гребную регату и турнир по покеру.
– Горло промочишь? Виски с водой из источника в Скалистых горах. Безобидная смесь. Ее дают детям, чтобы приучить к воде.
– Спасибо. Я бросил пить, когда мне было четыре года.
– Ха-ха. Ты остряк. Мне это нравится. Не парься, я тоже не пью и не курю. Мой мотор работает на рутбире и фильмах с Джеймсом Кэгни.
Он затормозил на перекрестке 49-й улицы, пропуская лошадь, тащивщую большую телегу с ворохом картонных коробок.
Они ехали вверх по Парк-авеню, Джослин с восторженным лицом детсадовца, которому еще в новинку детский сад, Космо с его равнобедренной улыбкой под туфелькой Дитрих. Небоскребы вскоре сменились рыжими зарослями Центрального парка.
– Тебе не дашь преклонных лет, – заметил Космо.
Он и сам не выглядел особо старым. Во всяком случае, не намного старше Джослина – на несколько месяцев, от силы год; однако на фоне его ауры лукавой развязности, чудаковатой самоуверенности Джослину не понравился собственный образ аккуратно причесанного мальчугана. Может быть, потому что Космо сидел за рулем открытого двухцветного «бьюика-ривьеры» с красным сиденьем? Во Франции ему бы еще не дали прав.
– Француз?
– Из Парижа.
– Пари-и!
Пари-и! – с восторгом повторяли они все. Мулен-Руж и Фоли-Бержер. Шампанское и камамбер. Еще сев на пароход в Гавре, Джослин столкнулся на борту с этим феноменом. Поэтому он предпочитал говорить «Париж», а не «Франция».
– Мои предки приехали сюда из Тироля, – сказал Космо. – Еще во времена ковбоев. А чем ты занимаешься по жизни, Джо Брьюар?
Вот так. Джо Брьюар? По крайней мере, это звучало веселее, чем Джосселин Бролард от рассыльного, доставившего сундук.
– Музыкой. Фортепиано, гитара.
Год физики он обошел молчанием. Не хотелось снова слушать всё ту же песню про атомную бомбу.
– Фортепиано? – Машина вильнула. – Шикарно! Моя мама мечтала вырастить из меня Артура Рубинштейна, еще в коротких штанишках усадила за кабинетный рояль. Но эти окаянные черные клавиши с норовом, я им одно, а они мне совсем другое. Слушай, мне надо заехать в Вест-Сайд, захватить там кое-кого. А потом отвезу тебя куда скажешь.
– Мне надо в Пенхалигон-колледж, на встречу с деканом.
– Пенхалигон! Декан Кроули, ясно. Я его знаю. Вернее, его знает мой отец. Они были в одном братстве[29] в Колумбийском университете.
– Твой отец преподаватель?
Вопрос почему-то очень позабавил Космо.
– Мой отец – здешний король кирпича. «Космополитен Индастриз». Вот, смотри, видишь?.. Вон то здание курам на смех, вроде советского высотного дома? Кирпич «Космополитен Индастриз». Daddy[30] во всей красе. Остается молиться, чтобы русские не сбросили бомбу на Крайслер-билдинг, не то папочка отстроит на его месте колхоз в сто двадцать этажей. Самое смешное, что мой отец – ярый анти-комми. Он поддерживает Дж. Парнелла Томаса.
– Комми?
– Красные. Коко. Коммунисты.
Он испустил боевой клич. Мотор «бьюика» отозвался эхом.
– У папы башку сносит, стоит только упомянуть комми.