— Какіе стаканники, дѣдушка? — спросилъ я, заинтересовавшись этимъ новымъ терминомъ.
Дѣдъ Лазарь коротко засмѣялся.
— Я ихъ все стаканниками называю, — сказалъ онъ, — которые съ пуговицами или при бляхѣ. Больно они охочи чужое вино стаканами пить, отъ послѣдняго сельскаго до самаго что ни на есть…
— А кто же надъ тобой, смѣялся, дѣдушка? — спросилъ я.
— Тяжбится наше общество объ лугѣ съ бариномъ Крошиньімъ, — началъ дѣдъ.
— Этотъ Крошинъ будетъ Матвѣй Филиппьевичъ, а отецъ его — Филиппъ Матвѣевичъ, а дѣдушка опять Матвѣй Филиппьевичъ. Такъ этотъ допрежній Матвѣй у нашего общества закосилъ лугъ. Тому прошло 60 лѣтъ невступно. Закосилъ и только. Ничего подѣлать не могли. Тогда, самъ знаешь, суды были тихіе. Теперь, какъ пошло въ народѣ безпокойство, стали наши общественные барина скучить: «Отдай лугъ назадъ!» Пріѣзжаетъ къ намъ все начальство. «Есть ли у васъ бумаги, документы, напримѣръ?» — «Документовъ, говорятъ, нѣту, а есть свидѣтели-старички, которые помнятъ: Лазарь Косой, это я то-есть, да Фифа Антипьевъ».
— А тебѣ сколько лѣтъ, дѣдушка? — полюбопытствовалъ я.
— Я-то еще не столько старъ, — сказалъ дѣдъ Лазарь, — мнѣ семьдесятъ девять лѣтъ, а Фифѣ въ позапрошломъ году сто минуло. Когда волю давали, у него ужъ внуки были… Но только я рѣчистѣе, — прибавилъ онъ просто. — А баринъ говоритъ: «Они слабоумные, чего ихъ и слушать». А я ему отвѣтъ далъ: «Если я слабоумный, давай на пятьсотъ рублей объ закладъ биться. Вынимай деньги. Буде я не сосчитаю, — вся ваша правда. А буде я пересчитаю, да въ карманъ положу, и ты тогда походи за мной». — А нашъ-то воинъ, земскій начальникъ, говоритъ: «На что самоуправничать, отчего вы не жаловались?..» — «Кому, говорятъ, жалиться. Къ тебѣ двери открыть — четвертной билетъ, закрыть — сотельная. У насъ, мужиковъ, кишокъ не хватитъ». Такъ прямо и сказали, да…
Я не имѣлъ времени продолжать свои разспросы. За окномъ раздался звонъ колокольчика, очевидно, болѣе смѣлаго, чѣмъ нашъ, и черезъ минуту въ избу вошелъ урядникъ съ пакетомъ въ рукахъ и съ шашкой черезъ плечо. Впрочемъ, ни староста, ни мой спутникъ не выказали особаго смущенія. Оба были люди мѣстные и поздоровались съ урядникомъ за руку, какъ старые знакомые. Только дѣдъ Лазарь насупился и даже отодвинулся отъ стола.
Урядникъ имѣлъ особенно молодцеватый видъ. Лицо у него было открытое, насмѣшливое, маленькая рыжеватая бородка и въ лѣвомъ ухѣ серебряная серьга, похожая на круглую заклепку.
— А, старый смутьянъ, — обратился онъ къ Лазарю, — все ходишь.
— Изволите видѣть, этакіе старые огарки всю бѣду сочинили. Что было при царѣ Горохѣ, все вспомнили. «Онъ, говорятъ, тогда самоуправно закосилъ, — это за шестьдесятъ лѣтъ, — надо и намъ такожъ, для права владѣннаго». Пріѣзжаетъ его высокородіе, господинъ исправникъ, они косятъ… Что, неправду я говорю? — обратился онъ къ Лазарю.
Старикъ молчалъ.
— У, нераскаянность! — засмѣялся урядникъ. — Что, спрашивалъ у мужиковъ, налущили имъ? Чешутся у нихъ спины?..
— У мужиковъ не чешутся, — хмуро сказалъ дѣдъ Лазарь, — они съ кольями были. Налущили-то бабамъ, да старикамъ, да одного дитенка потоптали.
— Слышите? — отнесся ко мнѣ урядникъ. — За такую ихнюю нераскаянность перво-на-перво забрали у нихъ на покосѣ двухъ лошадей, увели на барскій дворъ. Они шумъ сочинили, похватали косы, пали верхомъ, погнались за тарантасомъ. — «Стой, — кричатъ, — все равно не уйдешь». — Заскакали впередъ. — «Выходи, говорятъ, пріѣхали… Сейчасъ, молъ, съ сихъ мѣстъ посылай стражника за нашими лошадьми». А Ванька Кудлатый кричитъ исправнику: «Хочешь, я тебѣ вилками брюхо пропорю?» — Насилу отняли у него. И даже бабы поучаствовали, сказали: «Видишь, какое у него пузо гладкое. У нашего быка въ стадѣ такого пуза нѣтъ. Наѣлъ на нашихъ трешникахъ»…
— Что, хорошо это?.. — прибавилъ онъ насмѣшливо укоризненнымъ тономъ, настойчиво обращаясь къ старику.
Дѣдъ Лазарь упрямо тряхнулъ головой.
— Тоже кудлатый, — подмигнулъ мнѣ урядникъ на косматую гриву старика. — Кудлатые заворушились!..
— Конечно, пришлось привезти имъ науку изъ города. Земскій начальникъ созвалъ ихъ на сходъ. Говоритъ: «Снимите шапки». А они: «Самъ прежде сними. Ты одинъ, а насъ много». Тута баринъ Крошинъ заговорилъ съ ними: «Братцы!.. Будемъ по-братски!..» А передній отозвался: «Какой ты мнѣ братъ! У тебя земли не объѣхать, а у меня только подъ избой». — «Ахъ ты!.. Арестовать его!».. Ночью зачинщиковъ перехватали, тринадцать человѣкъ. На утро посадили ихъ на подводы, повезли. Восемь человѣкъ убѣгли. Прибѣжали въ Хрѣновку, опять сочинили шумъ. Кричатъ: «Идемъ отбивать нашихъ братей!»
— Что же вы думаете: побѣгли съ кольями, догнали. Говорятъ имъ драгуны: «Не лѣзьте», а они прутъ. Тутъ ихъ, конечно, пощелкали кнутиками. Изъ ихней партіи стали кричать къ драгунамъ: «Зачѣмъ насъ обижаете? У самихъ небось старики не ѣвши сидятъ!» А унтеръ говоритъ: «За своими смотрите! Не вашъ ли высокій, красноглазый, ночью принесъ списки, кого хватать»…
Староста во все время этого страннаго разговора держался въ сторонѣ и молчалъ. Но при этихъ словахъ урядника лицо его внезапно исказилось судорогой неумолимой ненависти.
— Что, кумъ, морщишься? — наметанный взглядъ урядника немедленно подхватилъ налету выраженіе его лица. — Не любишь?
— Вѣрите, — обратился онъ ко мнѣ, — у того красноглазаго уже сожгли ригу и полдвора… Гадина мужикъ, чертъ съ нимъ.
Староста опять помолчалъ.
— Можетъ и ваша правда, кумъ, — заговорилъ онъ неспѣшно. — Только одного я не понимаю. Хрѣновскіе сочинили шумъ. А крамаевскіе при чемъ? Ихъ за что щелкали?
— Гдѣ тутъ разбирать, — безпечно возразилъ урядникъ. — Пускай не попадаются по дорогѣ. Потомъ, должно-быть, всѣхъ разберутъ, — прибавилъ онъ въ утѣшеніе.
Мнѣ вспомнилось изреченіе католическаго монаха, сказанное еще во время альбигойскаго похода: «Бей всѣхъ кряду. На томъ свѣтѣ Господь разберетъ, кто правъ, кто виноватъ».
— И то сказать, — сентенціозно заключилъ урядникъ, — со смутьянами рядомъ живете, какъ самимъ смутьянами не прослыть…
— Все-жъ таки они пообмякли, — продолжалъ разсказывать урядникъ. — Какъ увезли зачинщиковъ въ другой разъ, больше двадцати человѣкъ, его высокородіе господинъ исправникъ опять созвалъ сходъ, однихъ стариковъ. Проморилъ ихъ часа четыре, потомъ вышелъ да какъ крикнетъ: «Становитесь на колѣни!» Они послушали, встали. «Нѣтъ, говоритъ, не прощу, ни за что не прощу»… Да еще цѣлый часъ продержалъ ихъ на колѣняхъ.