Глубина залы была переполнена публикой. Впереди сидѣли мѣщане, нѣсколько купцовъ, аптекари. Группа земскихъ служащихъ стояла у дверей. Сзади толпились крестьяне. Ихъ было много, человѣкъ до двухсотъ. День былъ воскресный и половина базара, отторговавшись, вмѣсто того чтобы отправиться въ чайную, собралась сюда послушать, о чемъ будутъ говорить на совѣтѣ.
Въ залѣ было довольно темно и публику было плохо видно. Одинъ разъ въ заднихъ рядахъ произошло небольшое смятеніе, но оно тотчасъ же улеглось. Я послѣ узналъ, что смятеніе произвелъ гороховый спектръ, проникшій, вслѣдъ за толпой въ открытыя двери. Судя по описанію, это былъ наивный провинціальный призракъ «явно секретнаго» вида. Довольно сказать, что изъ подъ штатскаго пальто у него выглядывали синіе суконные штаны съ форменнымъ кантомъ. Недвусмысленный ропотъ его сосѣдей заставилъ его тотчасъ же очистить позицію и возвратиться вспять.
Зато фигуры уполномоченныхъ ясно выступали предъ нами по тремъ сторонамъ стола. Почти всѣ были одѣты довольно бѣдно. У многихъ сапоги были съ изъяномъ и одежда въ заплаткахъ. По деревенскому опредѣленію: — «Тѣ, что съ дырками, — хулиганы. А „сознательные“ изъ тѣхъ, что съ заплатками». — Молодежь щеголяла въ короткихъ пиджакахъ и бѣлыхъ косовороткахъ съ кожанымъ поясомъ, что составляетъ посильное народное подражаніе бѣлымъ воротничкамъ культурныхъ классовъ. Руки у нихъ обросли мозолями и были тверды, какъ желѣзо. Ихъ щеки были обвѣтрены и шеи сожжены дотемна отъ работы подъ солнцемъ и открытымъ небомъ. За то лица у нихъ были молодыя, славныя; открытые взгляды, полные пробужденнымъ сознаніемъ и напоминавшіе учащуюся молодежь. Не даромъ молодое крестьянство настойчиво называетъ себя «сознательной партіей».
Большинство уполномоченныхъ все-таки принадлежало къ среднему возрасту. У нихъ были широкія бороды, нерѣдко подернутыя просѣдью, суровые глаза и лобъ въ морщинахъ.
Предсѣдатель земской управы открылъ собраніе. Изъ всѣхъ присутствовавшихъ здѣсь «господъ» это былъ безспорно самый замѣчательный. Богатый землевладѣлецъ и безкорыстный народникъ, Александръ Петровичъ Челищевъ, въ теченіе всей своей сорокапятилѣтней жизни не имѣлъ никакого другого интереса, кромѣ земской работы и культурнаго роста деревень. Александръ Петровичъ былъ тщедушенъ, хилаго здоровья и не имѣлъ семьи и никакой личной жизни. Какъ многіе другіе, онъ началъ свою карьеру съ исканія подвиговъ. Для этой цѣли двадцать пять лѣтъ тому назадъ онъ бросилъ свое имѣніе и уѣхалъ въ Новгородскую губернію народнымъ учителемъ, въ глухой деревнѣ и на пятнадцатирублевомъ жалованьи. Въ первые шесть мѣсяцевъ ему пришлось вынести много нападокъ и назойливыхъ приставаній. У Александра Петровича былъ и остался тихій голосъ и неистощимо кроткій нравъ, а начальство въ деревнѣ, какъ водится, было грубое. Потомъ ближайшее начальство узнало объ имущественномъ цензѣ бѣднаго учителя. Начался періодъ лести, смѣнившійся опасливымъ наблюденіемъ. Раньше первой годовщины явилась отставка, и Челищеву пришлось ѣхать обратно. Съ тѣхъ поръ Александръ Петровичъ работалъ преимущественно въ предѣлахъ родного округа и опираясь на свое независимое матеріальное положеніе. Онъ былъ очень популяренъ среди крестьянъ, и его ровный и корректный характеръ внушалъ уваженіе даже буйнымъ охранителямъ изъ мелкопомѣстныхъ дворянъ и черносотенныхъ мелкихъ торговцевъ.
Я съ интересомъ ожидалъ начала преній. На очереди для обсужденія стоялъ вопросъ о коопераціяхъ, — о пользахъ и нуждахъ сельско-хозяйственныхъ, кредитныхъ и сберегательныхъ обществъ Петровскаго уѣзда. Въ послѣдніе десять мѣсяцевъ мнѣ пришлось присутствовать на многихъ интеллигентныхъ собраніяхъ. Нѣкоторыя хватали быка за рога и прямо переходили къ новому вопросу, другія, смотря по обстоятельствамъ времени и мѣста, начинали плясать менуэтъ отъ довольно далекой печки. Помнится, было одно собраніе духовыхъ музыкантовъ, которое отъ вопроса о кларнетахъ перешло къ свободной композиціи, а потомъ уже къ четырехчленной формулѣ. Мнѣ было любопытно наблюдать, насколько спѣлись между собой эти простонародные ораторы и какъ они разыграютъ свою очередную симфонію.
Предсѣдатель сказалъ только нѣсколько словъ, а изъ числа деревенскихъ делегатовъ записалось уже десять человѣкъ. Это былъ ихъ день, они торопились высказаться, и не хотѣли ждать ни минуты.
Первый ораторъ, дѣйствительно, заговорилъ о пользѣ коопераціи: — разумные люди должны жить въ складку и помогать другъ другу. Одинокое поле ржа выѣстъ. Надо намъ заводить побольше обществъ и отбиваться отъ притѣснительства купцовъ…
Но въ слѣдующей рѣчи уже стали прорываться характерныя бытовыя ноты.
— Общество мы завели, а собираться не можемъ, — жаловался ораторъ. — У нашихъ враговъ мы, какъ бѣльмо на глазу. Распускаютъ про насъ развратные слухи, обзываютъ насъ дѣтьми сатаны.
— Священникъ упрекаетъ: «смотрите, это латинство какое-то зашло, что-то иностранное!» Отчасти вмѣсто слова Божія говорятъ про насъ проповѣди! Къ примѣру, я одну на бумажку списалъ: — Завелись люди, которые зачитались до безумія и въ своемъ сумасшествіи говорятъ разныя глупости, что будто не нужно бояться старшинства. Вы отъ нихъ избѣгайте, молю васъ, не ради выгодъ моихъ, а ради спасенія вашихъ душъ отъ геенны огненной. Вотъ они говорятъ, что попы у васъ просятъ. Какое имъ дѣло, не ихъ грѣхъ, да и не вашъ, а поповъ. Потому въ писаніи сказано: «Если кто сниметъ съ тебя ризу, отдай ему и рубашку», а значитъ, если попъ проситъ пятерку, ты по закону долженъ дать ему десятку, а грѣхъ не твой, а поповъ…
Первыя волны пробѣжали по собранію. Молодой человѣкъ съ сердитымъ лицомъ и горящими глазами вскочилъ съ мѣста.
— Я учитель грамоты въ моемъ родномъ селѣ, — быстро заговорилъ онъ, — научите, какъ мнѣ жить! Кричатъ на меня, топаютъ ногами. Заикнешься словомъ, — «молчать, не разсуждать!» Намедни, далъ я мальчику книжку, философа Эпиктета. Стражникъ ее отобралъ. — «Эта книжка недозволенная!.. вотъ сказано: не покланяйся тельцу!» — «Ну такъ что же, говорю, это хорошо, дай Богъ всѣмъ! — Нѣтъ, говоритъ, какой телецъ, можетъ, это укоръ церкви?… Или говоритъ: никого не нужно бояться. Это значитъ и полиціи не нужно бояться»…
Предсѣдатель звонитъ въ колокольчикъ, требуя соблюденія очереди.
— Господи, — выкрикиваетъ учитель, — когда уберутъ это мучительство? Поступаютъ съ нами, какъ въ завоеванной странѣ… — Голосъ у него дрожитъ, руки сжимаются. Онъ принадлежитъ къ составу новой деревенской интеллигенціи, которая всплываетъ на поверхности крестьянства въ послѣднія десять-пятнадцать лѣтъ. Эти люди терпятъ двойное гоненіе: и какъ податныя единицы, и какъ строптивые козлища, и жизнь для нихъ стала совершенно невыносимой.
Слѣдующій очередной ораторъ начинаетъ съ самообвиненія.
— Можно ли намъ заводить общества, — спрашиваетъ онъ, — мы живемъ въ невѣжествѣ, въ разноту. Общества наши распадаются отъ нашей темноты. Другъ другу нѣтъ довѣрія. Только оснуютъ, годъ простоитъ и развалится. Одинъ другому на руки смотритъ.
— Мы упущенные, опозданные люди, — заключаетъ онъ. — Надо хоть молодежь просвѣтить, чтобы не были такіе тумаки, какъ мы.
Этотъ ораторъ затронулъ первое больное мѣсто современной деревни, — недостатокъ образованія. Нѣсколько человѣкъ въ разныхъ углахъ зала требуютъ слова.
— Зачѣмъ заграждаютъ намъ науку? — кричитъ маленькій лысый человѣкъ съ нервнымъ лицомъ. — Я дѣтей своихъ ненавижу, за то что они невѣжи…
— Зачѣмъ ограничиваютъ программу, — кричатъ въ другомъ углу, — пусть будетъ ограничено въ меньшемъ, а не въ большемъ. Что больше, за то спасибо наше…
— Другимъ людямъ можно книжки читать. Насъ крестьянъ усчитываютъ на книгахъ. Чего они боятся, Богъ ихъ знаетъ. Даютъ намъ пустяки, сказки…
— Сдѣлать постановленіе, — предлагаютъ съ разныхъ сторонъ. — Религія свободна, свобода цензуры… Слобода слова и печати.
Они произносятъ не совсѣмъ правильно, но это ничему не мѣшаетъ. Выразительность терминовъ и лозунговъ оттого нисколько не уменьшается. Въ ихъ сердцахъ слишкомъ много страсти, въ настроеніи — электричества, а въ сердцѣ — негодованія.
— А какъ намъ учиться? — снова заявляетъ лысый. — Только кулакъ, если зашибетъ сотню или двѣ, начнетъ эксплуатировать, то и учитъ своихъ дѣтей. А крестьянину бѣда. Даже керосину нѣтъ, чтобы заняться мальчику…
Старшина мордовского села Кашмасъ, высокій, рыжій, съ лохматой бородой, возвращается къ коопераціи и попутно задѣваетъ новую тему.
— Коопераціи — вещь хорошая, — говоритъ онъ, — но гдѣ ихъ примѣнять.
— У меня надѣлъ одна десятина въ восьми разныхъ мѣстахъ, по двѣ съ половиной сажени. Гдѣ тутъ ворочаться? Надо, чтобы вся земля была въ кучкѣ. Надо прибавить намъ земли, полегчить народъ.
— Зачѣмъ мнѣ общественная лавка, — разсуждаетъ мордвинъ, — когда купить не на что. Денегъ у меня полтинникъ, не стоитъ лавку заводить. Если плугъ пріобрѣсть, что имъ пахать? — земли нѣтъ. За что ни хватись… Банкъ завести, изъ банку брать будемъ, а отдавать чѣмъ? Не оттого ли просходятъ всякіе аргарные безпорядки?.. — Онъ произноситъ аргарные вмѣсто аграрные. — Если у насъ не будетъ увеличенія земли, никакія коопераціи не помогутъ…
Начинается вавилонское столпотвореніе. Мордвинъ задѣлъ за самую чувствительную струну.