Хозяева плоской Земли. Путеводная симфония: читать начало книги онлайн

– Митра – это, если не ошибаюсь, божество эллинов, – возразил Батиста.

– Не только. Его – или её – также почитали индоарии в своей ведической мифологии. Я же говорю про древних персов, придумавших зороастризм, который сегодня вытеснен исламом. – Билл обжёгся, втянул через трубочку губ холодный воздух, выпустил пар и продолжил: – Кстати, «Авеста» написана на тоже мёртвом сегодня авестийском языке, который, как и латынь, использовался главным образом для богослужения и написания умных текстов. Не правда ли, занятное сходство?

Я не очень хорошо понял, что он имеет в виду, однако вместе со всеми кивнул, а Василике сказал, что, кажется, наши гости постепенно приходят в себя.

Тем временем Билл вслух размышлял о том, что в Японии обряд ритуального самоубийства в разговорной форме называется «харакири», где иероглиф «хара» обозначает «живот» который надо «кири» – вспороть. То есть, мы здесь опять же имеем дело с понятиями «центр» и «жизнь».

– Сдаётся мне, братец, что это совпадение, – рассмеялся Макс из-под шарфа.

– Случайных совпадений не бывает, – многозначительно ответил за Билла Хуан.

Дальше они стали дружно разбирать вторую часть топонима – Меру. Оказывается, так называлась великая гора в индуизме. Она тоже помещалась далеко на севере – относительно Индии – и была обителью, точнее даже раем, главного из всей индийских дэвов – Индры. Попасть туда могут лишь праведные души умерших, а во плоти – прославленные герои и величайшие из мудрецов. Да и то лишь на крыльях священной птицы Горуды – символе просветлённого ума.

– Знай меру, – сорвалось у меня с языка полузабытое выражение, которому когда-то учила меня бабушка. Сорвалось так, как я его запомнил, по-русски.

– Что? – не поняли слушатели.

– Ну, это мне вспомнилось, как говорят русские, когда хотят сказать, мол, не стоит увлекаться.

Пришлось пояснить в двух словах, кто была моя бабушка, и что в детстве я думал, будто она имеет в виду именно нашу Меру, которая вообще то Хара. На самом деле, как потом выяснилось, «мера» соответствует measure моих нынешних собеседников. Причём в русском есть созвучное ему слово «межа», которое означает «границу». Любитель лингвистических загадок и совпадений Билл попытался было меня расспросить, однако я поспешил сознаться, что русского языка не знаю, кроме нескольких слов, которые почему-то запали мне в память. Батиста, который отвечал в группе за киносъёмку, достал камеру и попросил ещё раз в двух словах рассказать о горе. Хуан согласился, что для фильма слова аборигена будут интереснее закадрового рассказа. Нашли живописную локацию, посадили меня на мшистый холмик, и тут Элла сказала, что снимать надо на фоне самой горы. Ребята начали спорить, мол, гору потом всегда можно подмонтировать, а вот поймать настроение рассказчика – которое они во мне сейчас чувствовали – трудно. Закончилось тем, что я им наговорил на несколько минут про Харамеру, про четыре реки и про то, что это место считается у нас священным как естественный источник всего живого. Пока я говорил, погода на глазах стала портиться, и мы решили дольше не задерживаться. Потом был долгий-предолгий путь через лес под вяло накрапывающим дождём, потом совершенно стёршаяся из моей памяти ночёвка в неудобной и холодной палатке, потом утро, снова хорошая погода и повеселевшие спутники, встреча с семьёй лосей, кабанчиком и неголодным медведем, которого я спугнул первым же выстрелом в воздух, оправдав захваченное по совету отца его старое и надёжное ружьё. Его подарок на свой день рождения я жалел и в подобные сомнительные походы старался не брать. В конце концов свершилось то, что происходит всякий раз, когда идёшь вверх по течению Южной и твоё упорство вознаграждается, но ты никак не можешь к этому привыкнуть: перед нами выросло подножье горы. Представьте себе, что лес вокруг вас заканчивается опушкой, дальше идёт поросшая редким кустарником долина, и на другом её краю лес снова продолжается, но только теперь взмывает зелёной стеной почти вертикально вверх. Некоторое время ты стоишь, запрокинув голову и переводя дух, даже если видишь это не в первый раз. Наши гости машинально схватились за камеры. Поскольку в разгаре была осень, зелёная стена местами вспыхивала жёлтыми и алыми красками, что придавало всей картине неестественно художественный вид, хотя, разумеется, именно так и должна выглядеть настоящая природа. Вкусив зрелище в полной мере, мы пересекли долину и стали неторопливо и осторожно взбираться по заросшим откосами, цепляясь за кусты и обнажённые корни, змеившиеся в пожухлой траве. Зачем мы это делали, никто толком не знал. Я в своей жизни поднимался на Харамеру несколько раз, однажды у меня даже была возможность покорить её до конца. Дело было в самом конце детства, когда я оказался в компании отца и его друга, занимавшегося скалолазанием как профессией и потому имевшего в запасе всё необходимое для подобных предприятий снаряжение. Тогда покорить вершину нам помешала только погода да моё малодушие – посмотрев в какой-то момент себе под ноги, я откровенно испугался. Отец думал помочь мне перебороть страх, однако друг посоветовал ему не искушать судьбу и спуститься. Он сказал, что если страх появился, его нужно послушаться, как сигнала, иначе могут возникнуть необратимые последствия. Когда я подрасту и сам решу, что должен себя перебороть, тогда для меня всё и свершится. Я подрос, высоты бояться, действительно, перестал, однако новых попыток добраться до зубастого пика с тех пор так и не предпринял. И вот теперь я вёл за собой наш маленький отряд и был вынужден изображать многоопытного лидера, который знает, что говорит и делает. Задачу, правда, ребята поставили передо мной не слишком трудную: взбираться покуда хватит сил с тем, чтобы оттуда обозреть и запечатлеть просторы нашего острова. На самом деле подъём от подножья до отметки (воображаемой, конечно, поскольку из наших никому бы не пришло в голову вмешиваться в сокральность этого места) в двести или даже триста метров хоть и требовал недюжинных физических усилий, ни с какой реальной опасностью сопряжён не был. Кусты орешника и сосны вперемешку с берёзами росли вдоль склона так густо, что остановили бы любое падение, не дав разогнаться. Тем не менее рисковать никому не хотелось, поэтому подъём наш занял не меньше часа. Я нашёл широкий каменный выступ и предложил выше не лезть. Все облегчённо согласились, посбрасывали отяжелевшие до невозможности рюкзаки, расправили плечи, снова вооружились камерами и принялись восторгаться открывшимся с выступа зрелищем. Василика прижалась ко мне, я обнял её за плечи, и мы долго смотрели на расстилавшуюся далеко под нами акварельную ширь острова. Вся линия водного горизонта, насколько хватало глаз, выглядела идеально прямой. Однажды я уже стоял на этой же площадке, но тогда меня одолевали совсем иные мысли. Сейчас мне было просто хорошо и спокойно. И даже сомнения не закралось о том, каким всё это может оказаться скоротечным…

Обратный путь в деревню ничем особенным не запомнился. Ребята устали, хотя остались явно довольны. Они говорили, что получили вполне достаточно впечатлений и материалов, чтобы хватило на статьи и документальный фильм. Мне хотелось взглянуть на результаты, когда они будут готовы. Мы обменялись электронными адресами с Хуаном и Биллом, договорившись при возможности поддерживать связь. Я давал свои координаты всем нашим гостям. У меня для этого были специально отпечатаны визитные карточки, которые медленно, но верно расплывались по миру, правда, обычно никто потом не писал. Кроме тех, кто через некоторое время зачем-то снова хотел вернуться. Ещё день мы все вместе провели у нас в деревне, сплавали на Монако, поболтали о том о сём, а наутро я заказал зилот и повёз всех в порт, куда ещё ночью прибыл их корабль. Василика показалась мне странно задумчивой, чему я тогда не придал особого значения. Я всё больше гордился ей. Накануне я заметил, что она умудряется обходиться без моей помощи и сама кое-как общается с ребятами, особенно с Эллой. Разумеется, вмешиваться я не стал, решив что это какие-то их женские дела, о которых она поведает мне потом, если захочет. В порту выяснилось, что отправление судна задерживается на полтора часа. Чтобы скоротать время, мы зашли в трактир при гостинице, где они проводили первую ночь. Посидели, чисто символически перекусили. До отправления оставалось минут тридцать, когда Элла с Василикой встали из-за стола и сказали, что хотят кое-куда сходить. Ну, хотят и хотят. Только Василика зачем-то меня нежно поцеловала и велела хорошо себя вести. Я глупо рассмеялся:

– Когда ты вернёшься, я ещё чашку не допью.

Но я ошибся. Она не вернулась. Обратно пришла одна Элла и на мой удивлённый вопрос сообщила, что Василика решила забежать к моей сестре. Когда я возразил, мол, «забежать к сестре» – это вообще-то путь неблизкий, она только пожала плечами и добавила, что пора собираться. Признаться, я даже тогда не почувствовал подвоха. Ребята подхватили свою поклажу, и мы пошли к трапам. Обнялись на прощание, подтвердили договорённость поддерживать связь. Василики всё не было. Получалось некрасиво. Куда бы она ни пошла под предлогом «забежать к сестре», ей следовало успеть попрощаться. Так думал я, наблюдая, как вся группа поднимается на палубу. Обычно я не ждал, пока судно отчалит, и уезжал домой, но сегодня что-то изменилось, и я хотел дождаться их отплытия и уж конечно возвращения Василики. Канадский флаг бодро развивался. Я ещё не знал, что с того дня он всякий раз будет вызывать у меня тошнотворный комок в горле. Трапы подняли, швартовые сбросили, корабль послал в небо протяжный гудок, и я только тогда словно очнулся. Почему-то первой мыслью ухватился за то обстоятельство, что Василика ехала сюда, как и я, налегке. К чему это я? Она же просто отправилась к Тандри! Но зачем?! Сделать мне сюрприз? Какой сюрприз?! Почему именно сейчас, когда стоило подождать несколько минут, и мы оба были свободны, как ветер? Так, что же мне делать? Ждать её здесь? Бежать проверять, кто кому соврал? Соврал?! Но враньё и Василика – вещи несовместимые. Почему же это отвратительное слово не идёт у меня из головы? Что случилось?..

Вероятно, вы всё уже поняли. Вероятно, я и сам уже тогда, в порту, всё понял, хотя и отказывался этому верить. Тандри была единственной, кто мог пролить свет на происходящее. Я схватил первую попавшуюся повозку и помчался к ней, прекрасно зная, что делаю это напрасно. Предварительно, конечно же, забежав в гостиницу и обнаружив, что в зале, где мы сидели, никакой Василики нет. Не оказалось её и у Тандри, которой хватило одного взгляда на меня, чтобы понять всю отчаянность моего состояния. Она была одна, усадила меня перед собой и, глядя в глаза, попросила как можно подробнее рассказать, что я помню из сегодняшнего утра. Делала она это лишь для того, чтобы хоть как-то меня успокоить и сподвигнуть к логическому мышлению. Я собрался и вспомнил и про шушуканье с Эллой, и про поцелуй, который теперь ощущался, как прощальный.

– Она на том чёртовом корабле, – отвернулась Тандри, притрагиваясь костяшками указательного пальца к увлажнившимся глазам. – Она уплыла от тебя. Прости, Тимоша…

Сестра сказала то, о чём я думал всю дорогу к ней, но не смел произнести вслух. Подлинная любовь, если вы знаете, сродни безумству, особенно в юности, так что моя твердила мне, что не всё ещё потеряно, что всё ещё может образумиться, что таких ужасов не бывает и что Василика, вероятно, решила пошутить и вернуться домой, то есть к моим родителям, одна. Почему одна? Ну, какая разница? Решила – и решила. Домой меня подвёз Альдор, который всю дорогу молчал и ни разу не поинтересовался, где моя спутница. Видимо, Тандри его предупредила. Пробежав мимо удивлённой матери в спальню Василики, я распахнул створку шкафа и обнаружил её рюкзак в целости и сохранности. На какое-то мгновение у меня отлегло от сердца и забрезжила слабая надежда. Тщетно: рюкзак оказался пустым. Я опустился на кровать, ещё помнившую её тело, и перед моим внутренним взором прошли одна за другой картинки подготовки к этому чудовищному по своей непредсказуемости предательству: вот Василика договаривается с Эллой, вот она перекладывает свои вещи к ней в сумки, вот мы приезжаем в порт, сидим в трактире, Элла с Василикой уходят, идут на корабль, Элла пропускает новую подругу по одному из пяти билетов и прячет, например, в своей каюте, возвращается, врёт мне, вместе с остальными забирает свои и Василикины вещи. Занавес. Я увидел всё это настолько отчётливо, что мне захотелось рыдать. Вошла мать. Я поднял на неё глаза, как в детстве, когда хотел, чтобы меня пожалели, и тихо сказал, что меня бросили. Не знаю, чего ей это стоило, но только мать сделала вид, будто ничего страшного не произошло. Не стала расспрашивать, как именно это случилось, просто присела рядом и обняла. Мне было очень плохо, так плохо, как никогда прежде. Я не мог взять в толк – почему? Почему она покинула меня? Ради кого? Я был почему-то уверен в том, что Василика любила меня вплоть до последнего прощального поцелуя. Сопровождая группу, мы не расставались настолько, чтобы у неё появилась хоть малейшая возможность, как говориться, затеять с кем-нибудь из ребят интрижку. Значит, сделала она это не ради кого-то, а ради чего-то? Но зачем?! Чтобы воспользоваться мной как трамплином и вырваться в большой мир, который, действительно, очень её ворожил, если вспомнить ещё все те наши разговоры в зилоте с Гордианом? При внешней несуразности подобной догадки, она сейчас представлялась мне наиболее вероятной. Через силу заговорил с матерью. Что мог, ей рассказал. Она подумала и согласилась с тем, что моей вины в произошедшем, скорее всего, нет. Василика мне ни с кем не изменила. Просто оказалась девушкой гораздо более импульсивной, нежели это можно было предположить. Но раз она так просто ради меня оставила отца, сказала мать, значит, в принципе она могла так же просто оставить и меня. Мы с ней пожалели о том, что нет в живых деда, который сейчас поделился бы с нами теми мотивами, которые двигали им, когда он садился на судно американцев и плыл невесть куда. Не сговариваясь, мы с матерью одинаково не верили в то, что он сделал это лишь из-за того, что напился и заснул. Очень может быть, что он придумал причину уже задним числом, а на самом деле просто прятался от всех, пока корабль ни ушёл от берега достаточно далеко, чтобы вернуться. Мать сказала, чтобы я заходил ужинать в трактир, погладила меня по голове и ушла. Я чувствовал себя так, будто нахожусь в полусне. Помню, что обнаружил себя на веранде у Кроули. Старик мне сочувствовал. Выходит, я успел рассказать ему о случившемся, хотя совершенно не помнил, как и когда. Он тоже меня отечески приободрил и сказал, что женщина в жизни мужчины – неизбежное зло, с которым плохо, а без которого – ещё хуже. В любом случае, успокоил он, жизнь на этом не кончается, у меня ещё будет много подружек и много разочарований. Но подружек всё-таки больше. Так что унывать совсем не стоит. Я ему поверил. Я очень хотел ему верить. Я снова чувствовал себя маленьким мальчиком, который одним глазком заглянул в мир взрослых и испугался увиденному. Я улыбался, соглашался, хотя на самом деле мне больше всего хотелось лечь и умереть. Передо мной была целая жизнь, но жизнь эта была теперь пуста. Я в одночасье перестал видеть смысл дальнейшего своего существования. Не подумайте, будто я задумал самоубийства на нервной почве – такого у нас на острове даже помыслить невозможно, поскольку мы верим в перевоплощения нашей истинной сущности, нашей «божественной искры», нашего «Я», а самостоятельно прервать жизнь, значит, прервать эти перевоплощения, прервать развитие и застрять в междумирье, застрять, возможно, на веки вечные, отказавшись от опыта новых жизней. Нет, такого я бы себе не пожелал даже если бы вся Фрисландия уходила под воду или на неё неотвратимо падал метеорит. Просто последние десять дней я успел настолько свыкнуться с мыслью, будто Василика вошла в мою судьбу, чтобы разделить её со мной, настолько уверовал в возможность постоянного счастья, что теперь, когда всё это рухнуло карточным домиком, я не знал больше, за что ухватиться и как эту потерю пережить. А главное – зачем? Мне повезло: Кроули был рядом, он за мной наблюдал и хорошо меня чувствовал. Когда я задал вопрос ему, он долго раскуривал свою трубку, косился на меня, а потом в свою очередь поинтересовался, помню ли я, как столько лет жил до встречи с моей прекрасной беглянкой. Я призадумался и вспомнил. Да, как-то жил, и неплохо жил, но ведь…

– Вот и живи спокойно, – подвёл итог нашей короткой беседы мудрый старик. – Если она не полная дура, а она мне такой совсем не показалась, то перебесится и рано или поздно вернётся. Она думает, вероятно, что большой мир – панацея от скуки. Ошибается, девочка. Ну да кто когда слушался старших до тех пор, пока ни набивал собственные шишки?..

Признаться, у меня руки чесались воспользоваться оставленными ребятами адресами и написать им пару ласковых на тему обмана и воровства. Однако, поразмыслив, я пришёл к взвешенному выводу о том, что делать этого, торопя события, тоже не стоит. Конечно, я мог бы заподозрить любого из них в том, что Василика бросила меня из-за внезапно вспыхнувшей люби, но я чувствовал, что это не так, а потому моя гневная отповедь могла в свою очередь их обидеть: если в помощи со стороны Эллы я был уверен, то остальные запросто могли о побеге Василики даже не подозревать и узнать только уже когда отчалили. Мне всё-таки очень хотелось думать о людях лучше, чем они того, наверное, заслуживали.

Поздним вечером с охоты вернулся отец, и, как я впоследствии узнал, мать закатила ему сдержанный скандал. Оказалось, она тоже ломала голову о причинах случившегося и не нашла ничего лучше догадки, будто спугнуть мою невесту мог он, сказав ей что-нибудь неосторожное или даже распустив руки. Буря быстро улеглась, поскольку изумление отца по поводу исчезновения Василики было слишком искренним, чтобы его сыграть. Он не скрывал, что расстроен, однако исключительно из-за меня. На выпад матери он не обиделся и просто сказал, чтобы она заканчивала нести всякую чушь. Я к тому времени не нашёл ничего лучше, как лечь спать, слышал неразборчивое бормотание голосов, ворочался и забылся чутким сном только под утро.

С того дня на меня накатила полнейшая апатия, с которой нужно обязательно бороться, чтобы она вас не засосала окончательно и не довела до каких-нибудь необдуманных действий. Признаться, у меня на борьбу поначалу не хватало ни моральных сил, ни желания. Я грезил наяву, вспоминал Василику, вспоминал её смех, её фигуру, наши разговоры, мои надежды, перебирал фотографии и отказывался верить в то, что на них теперь запечатлено лишь безвозвратное прошлое. Кроули и родители прекрасно видели, что со мной творится, и отвлекали, как могли. Кроули постоянно загружал меня всякими заданиями, хотя поток туристов предсказуемо спал, более или менее горячий сезон закончился, а новый должен был начаться лишь после прекращения осенних дождей и замерзания слякоти под ногами. Я целые дни проводил за компьютером, с большой неохотой и даже каким-то отвращением размещая информацию о своей последней находке. О находке, которая в итоге привела к потере. Я продирался через слова, складывавшиеся в предложения, быстро пролистывал фотографии, где мелькали слишком знакомые лица, которые я старался не видеть, и в итоге появилась довольно сухая и безликая страница о пещере, легенде про червя и шкуре с железкой. Насчёт последней части я долго думал, но всё-таки решил показать артефакты, как есть. Я, правда, не упомянул про электрические свойства и несколько завуалировал вышивку. Мною двигало не только то, что решение своё я согласовал с Кроули, который настоял на обязательном показе таких интересных вещей, но ещё и соображение безопасности. Я думал, что пусть, с одной стороны, старуха Уитни узнает при желании, где находится то, за чем охотились её люди (если я прав в моих догадках), потому что, с другой стороны, ей придётся учитывать, что теперь, когда информация есть в недоступном для неё пространстве интернета, просто так взять и украсть их не получится. Почему я так думал, не знаю. Сегодня это звучит наивно, если не сказать глупо. Но мне хотелось верить, верить хотя бы во что-то. О случившемся со мной, разумеется, рано или поздно прознала вся деревня, и я невольно ждал реакции моих друзей. Встреченный на улице Льюв просто протянул для рукопожатия руку и буднично поинтересовался, как у меня дела, будто ничего ровным счётом не произошло. Ингрид сама навестила меня в конторе, сделав вид, что пришла к Кроули. Я показал ей новую статью, которую она долго и старательно вычитывала (а писал я нагло, на двух языках), после чего попросила показать ей оригиналы. Я отшутился, сказав, что они надёжно спрятаны, и доставать их – целая морока. Мне очень не хотелось посвящать её во все перипетии этой истории, и я перевёл тему на каяк, который всё ещё ремонтировался. Ингрид сказала, что после отделки каяк станет лучше прежнего, а на следующий сезон его новые скоростные свойства обязательно проявятся. Я заметил, как осторожно обходит она необходимость называть по имени ту, чья идея послужила основой технической переработки каркаса. Ингрид не хотела уязвлять моего достоинства и надеялась, что я это оценю. Я оценил. Постепенно мы снова стали встречаться и проводить всё больше времени вместе.

А потом в один не сказать чтобы прекрасный день пришло письмо. Оно затерялось среди десятка других, поскольку я не имел обыкновения проверять почтовый ящик – электронный, как вы догадываетесь – всякий раз, когда включал компьютер и выходил в интернет. Зато уж если я туда заглядывал, то читал всё подряд максимально внимательно, чтобы среди рекламной шелухи, которой уже тогда вполне хватало, не пропустить чего-нибудь действительно стоящего. Я обнаружил трогательную благодарность от одной супружеской пары из Шотландии, посещавшей наши пенаты ещё летом, два запроса по резервации на будущую зиму от любителей лыж и зимней охоты, предложение от французского туристического агентства о сотрудничестве (вот бы Кроули отпустил меня в Париж на переговоры!) и его – письмо без указания темы, без запаха, без почерка, но с кучей грамматических ошибок. Признаюсь, я настолько оторопел и по прочтении так психанул, что стёр его, подумал, и удалил из корзины. Поэтому текста не сохранилось, но мне кажется, что я помню его слово в слово. Василика писала с неизвестного мне адреса. Было понятно, что мой ей дал кто-то из группы (интересно, кто?). Писала по-фрисландски, на слух, но кое-что добавила по-английски, причём это «кое-что» читалось гораздо грамотнее. Суть послания сводилась, во-первых, разумеется, к извинению за то, что я могу воспринять как предательство (а как иначе?), после чего шло объяснение её поступка. Она, мол, увидела (не сомневаюсь, что во сне) наше с ней будущее и испугалась, потому что в этой любви ей было суждено погибнуть. Мне, кстати, тоже. Она решила ничего не объяснять, понимая, что не сможет меня уговорить да и сама едва ли справится с чувствами. Поэтому получилось так, как получилось. Теперь она зато осуществила свою давнишнюю мечту о путешествиях в дальние страны и собирается оставаться жить в Америке. Она поселилась (или её поселили, приютили?) в городке Кеноша, в штате Висконсин, на берегу огромного озера Мичиган, ровно между Чикаго и Милуоки. Забыв про то, о чём писала в начале, она пригласила меня, если что (если что?), в гости. Вероятно, написано это было искренне, однако прозвучало издевательски. В гости? Нет уж, гости меня как-то не слишком устраивают. И никаких намёков на то, с кем она теперь. Я не верил, что она там одна. Такие, как она, не могли долго оставаться без мужского внимания, тем более в такой огромной стране. Сказать, что мне было больно, не сказать ничего. Я попробовал восстановить стёртое письмо, но оно уже сгинуло, не оставив ни возможности обдумать скрытый смысл сказанного, ни обратного адреса. Я чуть ни разбил кулаком клавиатуру, вовремя спохватился и вышел из интернета.

Родителям я ничего говорить не стал. Поделился только с Кроули. Он сказал, что это хорошо, что она написала, но плохо, что упомянула смерть. Правда, если я ей верю, то, быть может, плохое предчувствие – не такой уж глупый повод, чтобы расстаться. Вероятно, она рассчитывала на то, что я её пойму и когда-нибудь прощу. Пока же мне предстоит всю эту историю забыть и снова зажить свободной жизнью, если только я ни захочу предпринять серьёзные шаги в сторону Ингрид. Я не хотел. Но в остальном он был прав – мне требовалась смена жизненного ритма.

Хуже всего мне делалось ночью, когда я часами ворочался в постели, не мог заснуть и всё представлял себе, где она, что делает и с кем. Ревность изводила меня. И причина тут уже была не в наследственности, а в самом положении вещей. Ещё благо, что я никогда не был слишком подкован в вопросах взаимоотношений мужчин и женщин, не то больная фантазия сделала бы моё одиночество совершенно невыносимым. Я думал о том, что может означать её выбор Штатов, а не, например, Чили или Аргентины. Значит ли это, что с ней теперь этот долговязый занудный Билл или (чего только ни бывает) чёрный Макс? Почему именно Висконсин? Потому что где-нибудь в Техасе ей было бы слишком жарко и непривычно? Я попытался вспомнить, какие журналы называл Хуан в качестве своих спонсоров, чтобы через них попытаться выйти на почтовые адреса (в смысле, с упоминанием городов и штатов) хотя бы кого-нибудь из ребят, однако тщетно. Более того, я даже не знал их фамилий.

Кроули, напротив, развил бурную деятельность. Сперва я начал замечать, как он, выходя на улицу, обязательно долго стоит и разглядывает небо. Потом он извлёк из своих неисчерпаемых запасов старую, но вполне рабочую подзорную трубу и стал часто стоять с ней на берегу, разглядывая что-то в дали горизонта. Когда я слегка успокоился, начал интересоваться окружающим и спросил, что он там высматривает, Кроули с не присущей ему дотошностью объяснил, что разглядывает противоречия в общепринятых физических законах. Оказалось, что одним из очевидных доказательств сферичности Земли всегда было исчезновение кораблей за линией горизонта. Однако наблюдения через подзорную трубу убедили Кроули в том, что здесь не всё так чисто: когда невооружённый глаз совершенно терял уплывающее судно из вида, стоило заглянуть в трубу, и – о чудо! – судно снова виднелось во всей красе, причём погружённое в воду ровно настолько, насколько было при отплытии от берега. Я не сразу сообразил, что он имеет в виду, и Кроули пришлось демонстрировать мне этот фокус на обыкновенном мяче. Если смотреть на мяч, по поверхности которого двигается какой-нибудь предмет, скажем, божья коровка, то рано или поздно она исчезнет из поля зрения наблюдателя за округлостью мяча, и никакими подзорными трубами её больше ни за что не увидеть, потому что подзорная труба не умеет заглядывать за горизонт. В случае же с поверхностью воды должно было происходить то же самое, разве что в других масштабах, однако не происходило: уплывший «за горизонт» корабль снова оказывался виден, если его приблизить. Меня это открытие не сильно смутило или удивило, поскольку я никогда раньше ни о чём подобном не задумывался да и не видел ничего странного в ошибках школьной науки, а вот сам Кроули, похоже, оказался выбитым из седла настолько, что попросил меня научить его искать сведения в интернете и теперь просиживал за экраном буквально часами. Как впоследствии выяснилось, он сумел отыскать там какие-то очень старые книжки на эту тему и попросил брата с племянником во что бы то ни стало их ему достать и прислать. Через некоторое время мы вместе открыли увесистую посылку, в которой лежал труд некоего Самюэля Роуботэма под названием «Скептическая астрономия: Земля не шар» (Zetetic Astronomy: Earth not a Globe by Sanuel Rowbotham), изданный аж в 1881 году и полный описаний соответствующих опытов; небольшая брошюра, датированная 1885 годом, продолжателя его дела по фамилии Карпентер «Сто доказательств того, что Земля не шар» (One Hundred Proofs that the Earth is not a Globe by WM. Carpenter); толстенький том «Терра Фирма»28 (1901) за авторством Дэвида Уодло Скотта (Terra Firma by David Wardlaw Scott), рассматривавшая, судья по пространному оглавлению, не только Землю, но и небесные тела; и ещё более тяжёлый фолиант под названием «Рай обретённый» Уильяма Уоррена (Paradise Found by William Warren), предпринявшего исследование «доисторического мира» и приходившего к выводу о том, что колыбелью всего человечества были как раз северные полярные земли. Кроули с восторгом погрузился в их изучение, а я, последовав его примеру, засел за компьютер, безнадёжно пытаясь выловить там хоть какое-нибудь упоминание о статьях или фильмах на схожие темы, надеясь, что среди них окажутся работы моих интернациональных знакомых. Разумеется, я предварительно воспользовался оставленными мне адресами и написал как Хуану, так и Биллу, сделав вид, будто просто интересуюсь, как у них дела, ни словом не намекнув на их подлость в отношении меня и Василики. Показательно, что ни один из них мне так и не ответил. Молчание подтверждало мои худшие подозрения: они были все заодно, а кто-то один, скорее всего, воспользовался ситуацией. Невыносимость сомнений оказалась настолько тяжела, что я несколько дней вообще не подходил к компьютеру. За неимением срочной работы свободное время я старался отвлекаться и проводить в кампании друзей, коими снова стали для меня Льюв с Ингрид. Мы вместе доделали их каяк, который, судя по предварительным испытаниям, обещал стать грозой грядущих соревнований. При условии, что его хозяева совладают со скоростью и повышенной манёвренностью. Льюв сказал, что по весне надо будет «поиграть с весом»: он предположил, что имеет смысл им с сестрой поменяться местами и ему сесть вперёд, чтобы утяжелить нос. Ингрид спорила, хотя попробовать не отказывалась. Я же помалкивал за неимением здравых идей по этому поводу. Главным для меня было то, что жизнь худо-бедно возвращалась в привычное русло.

Теперь я позволю себе небольшой скачок вперёд в моём повествовании, поскольку никаких стоящих упоминания событий на протяжении нескольких лет подряд не происходило. Почтовый ящик выдавал лишь заурядные послания от бывших и будущих клиентов. Поездка в Париж, разумеется, не состоялась, поскольку договорённость с тамошним агентством была достигнута и без подписания никому не нужного контракта. Наш обновлённый каяк творил чудеса и приходил если не всегда победителем, то ниже второго места не опускался, причём вне зависимости от того, сидел Льюв впереди или позади сестры. Кстати, у моей сестры вопреки прогнозам родилась дочка, которую назвали Энией. Наши общие знакомые купили-таки своему сыну сносное жильё в городе и уехали обратно в Рару, отплатив приютившему их семейству, то есть Тандри, тем, что стали там каким-то образом представлять интересы Гордиана, и я слышал, что дела у него шли лучше некуда. Кукро, их талантливый сын, поступил в университет и довольно быстро сделался местной знаменитостью: начал вместе с новыми друзьями конструировать очень удобные велосипеды, которые сразу стали пользоваться спросом, поскольку имели зимние модификации и за счёт нехитрой замены ходовой части могли использоваться практически круглый год. Для меня же самым обнадёживающим отсутствием новостей было то, что на протяжении всего этого времени никто на мои артефакты из саркофага больше не зарился. Я рассудил так, что показательный суд над братьями-исландцами отбил у кого бы то ни было из пришлых охоту снова взяться помогать Уитни. Среди наших искать желающих заниматься разбоем было безполезно: нет такой награды, которая заставила бы человека рискнуть навсегда прослыть подлецом и запятнать честь рода. Со временем я успокоился и даже подумывал достать оба предмета из хранилища и открыто показывать публике. Кроули не возражал, но и не настаивал. Он за последние месяцы заметно сдал, стал чаще просиживать дни напролёт в кресле и был рад тому, что Ингрид с удовольствием приобщается к нашим делам, во всё вникает, неплохо справляется и вполне достойно подменяет его, когда нужно. Наши с ней отношения уже ни у кого не вызывали сомнений: мы были близки, нас всё время видели вместе, и вопрос женитьбы оставался лишь вопросом времени. Я слукавлю, если скажу теперь, что не хотел этого. Я на себе опробовал правильность поговорки про клин, который следует вышибать клином. Если у вас возникли сердечные проблемы, решительно рекомендую залечивать их новыми приятными волнениями. Найдите побыстрее друга или подругу, и вам заметно станет легче, а потом вы вообще будете с удивлением вспоминать, как какой-то почти забытый человек мог причинять вам столько мучительных переживаний. Время, действительно, лечит.

Единственное, чего Кроули не бросал и на что тратил все оставшиеся у него силы, был, как вы догадываетесь, вопрос Земли, точнее, истинной её формы. Для нас с Ингрид эта тема была хоть и любопытна, но по большей части безразлична, поскольку мы и раньше-то редко о подобных вещах задумывались, а вот для Кроули, прожившем довольно долго на континенте, она, по его собственному выражению, носила принципиальный характер. Старик хотел разобраться, в чём, как и, главное, зачем его столько времени обманывали, если и в самом деле нет никаких очевидных доказательство того, что Земля представляет собой шар и носится вокруг Солнца. Временами он приглашал нас посидеть с ним на отапливаемой веранде и делился своими находками. Мы не могли отказаться и терпеливо слушали его глубокомысленные рассуждения:

– Вот передо мной два описания сотворения нашего мира, как его излагает «Библия» христиан и «Тора» иудеев29. Что фактически одно и то же, хотя сравнивать всегда любопытно. Начинаем читать:

– В обоих случаях упоминание «воды» возникает из ниоткуда, как чёрт из табакерки. Ведь их бог сотворил «небо и землю». Из чего я прихожу к выводу, что такая интересная субстанция, как вода, находилась в мире бога ещё до последующего сотворения. Читаем дальше:

– Из этого отрывка мы можем сделать вывод, что свет и тьма касались исключительно мира самого бога, поскольку ни Земли, ни Солнца как таковых до сих пор нет. Продолжаем вчитываться:

[28] «Твёрдая земля» (лат.)

[29] Цитаты приводятся по синодальному переводу и по переводу Мосад рав Кук соответственно.