Лишь часа через полтора дошла очередь до танкистов, которые были ранены легче своих товарищей. Один из них, низкорослый, плотный, с лицом, сплошь усеянным крупными коричневыми веснушками, был ранен осколками в бедро левой ноги, а левую руку его, чуть выше локтя, зацепила пуля крупнокалиберного пулемета. Но когда танкиста положили на стол, он улыбался и даже пробовал шутить.
— Попов? — не поднимая головы, спросила медсестра, оформлявшая документы.
— Точно так, — отозвался раненый. — Попов Василий, гвардии старшина, механик-водитель...
— Ясно, ясно.
— Вы не спутайте, тут до меня тоже Попов Василий был. Тот башнер. Нас в «девятке» двое Поповых-то...
«В «девятке», — Никитина, снимавшая ему повязку, прислушалась. Этот старшина служил с Виктором в одном полку.
— Ну как, доктор? — скосив на Саркисова глаза, с невеселой усмешкой спросил Попов. — Накрылась моя ножка? Или еще потопает?
— Определенно, старшина, потопает!
— Психология?
Саркисов не понял:
— Какая психология?
— Внушаете мне бодрость и уверенность? На нервную систему воздействуете? Или честно?
— Гм... — улыбнулся хирург, — А вы, однако..,
— Мы народ прямой.
— Честно: потопает.
— Ну спасибочки.
Никитина отошла к другому раненому, по слушала теперь только то, что говорил Попов.
— Где это вас? — помолчав, спросил у него Саркисов.
— Под Генрихом. Машину подбило, мы с радистом-пулемётчиком через десантный люк выскочили, думали, гусеница... Ну, его сразу, а я вот в вашем хозяйстве теперь. Видно, отвоевался.
Почему же?
— Ясней ясного. Война быстрей кончится, чем я поправлюсь. До Берлина-то пустяки осталось.
— Радоваться надо, доживете до победы.
— Счастливые, конечно, люди будут, которые доживут, — вздохнул старшина. - А у нас сегодня в роте человек пятнадцать свой боевой путь закончили. Слышал я, будто даже командир роты со своим экипажем сгорел. Наверно, точно так и вышло, не вернулась его «тридцатьчетверка»... Не повезло капитану. В Будапеште отца потерял, был у нас командиром бригады. Мазников, гвардии полковник, слышали, наверно?
— Да, да, слышал, — кивнул Саркисов,
— Это неправда, старшина! — Ниночка круто обернулась и, держа перед собой испачканные кровью руки, подошла к столу, за которым работал Саркисов. — Это неправда! — повторила она. — Зачем вы повторяете нелепые слухи? Вы сами видели?
Попов удивленно повернулся к ней.
— Конечно, точно не скажу, — виновато пробормотал он. — Я от ребят слышал. Я уже в санчасти был, машину сюда, к вам, ожидал... Эх, сестрица! Вы думаете, мне самому такое легко говорить? Только ведь вот что я мыслю, какой интерес ребятам трепаться-то?..
— Все равно неправда!
Ниночка с трудом закончила обработку своего раненого, вышла в длинный пустой коридор. Уставшая и внезапно совершенно обессилевшая, она прислонилась к стене, затылком чувствуя прохладу масляной краски, и, кусая губы, глотая подступившие слезы, стала яростно колотить кулаками по стене:
— Неправда! Неправда! Неправда!