Доложив, как положено, что люди отдыхают, Авдошин кивнул на раненых солдат, пояснил:
— Оттуда ребята идут, товарищ гвардии полковник. Из Абы. В санчасть. Перекурить остановились. Рассказывают, достается там нашим. Как шестого с утра начал, так все время и прет. Сегодня уже восьмое началось, так что, считайте, уже двое суток.
— А немцам от наших не достается? — резко спросил начальник политотдела.
— Это, конечно, факт! — Солдат с перевязанной головой ткнул окурок в снег. — Тоже, конечно, достается! Да ведь у него, у гада, «тигры». Сотни. Нынче вот на наш батальон пять раз паразит кидался, почти сорок танков было....
— Какая дивизия?
— Тридцать шестая гвардейская.
— Ну, значит, устояли! Устояли?
— Устояли, само собой. А комбат-то погиб. Замполит ранен, в живот, долго, видать, не протянет. Взводный наш тоже ранен. Остался, правда, не ушел. На убитых только во взводе в нашем на двух руках пальцев не хватит... У меня у самого башка гудёт, черт ее знает! Пройду сто метров и набок кувыркаюсь. Видать, от контузии. Спасибо вот, друг взялся до своей санроты довести, от нашей-то ничего не осталось, даже сестер всех поубивало... Молоденькие были.
Солдат, у которого была перевязана рука, зло спросил:
— И якого вин дьявола усе тут лезе и лезе? Наши вже до самого Берлину пидошли, а вин тут лезе и лезе, гад!..
— Германию с юга прикрывает, — пояснил Дружинин. — Думает нас за Дунай выкинуть, Будапешт обратно взять и до румынской нефти добраться.
— Чем он об этом думает! — солдат с перевязанной головой дернул плечом, поправляя за спиной автомат. — Учим его, учим, а ума у него так и не прибавилось. Все одно теперь не спасется. А сколько людей тут наших полегло!
— Та ще скильки полягає, — добавил его попутчик.
— Тыщи полягають, само собой.
— Но на каждую нашу тыщу, — сказал Дружинин, — мы должны положить три фашистских. Это тоже само собой.
Тяжело урча, по шоссе прошла в тыл крытая машина. Солдат, раненый в руку, хотел было вскочить, остановить ее, но сразу раздумал:
— Хай еде! Санчасть тут вже близенько, в этом... как его, чертяку! — в Шар-ке-ре-стуре... Нам поясняли. — Он положил левую, здоровую руку на плечо товарища. — Ну шо? Пийшлы? Идти зможешь?
— Пошли!..
Они поблагодарили Авдошина за махорку, пожелали всем «счастливенько оставаться» и заковыляли по самой бровке шоссе.
— Ну, мне тоже пора. — Дружинин протянул руку Бельскому. — Всех благ, капитан! Тебе и твоим ребятам. Доложу командиру корпуса, что вы тут готовы стоять до последнего. Заранее спасибо вам всем!
Ужин Никандров сумел привезти только в третьем часу ночи. Заждавшиеся его роты поели быстро и весело.
— Ну так, — сказал Авдошин, доставая из кармана полушубка трофейные сигареты. — Порубали? Порубали! Теперь, пока тихо, надо за дело браться. Приказ комбата слышали, насчет того, чтоб окопчики углубить? Слышали. Прошу приступать к работе. Проверять буду лично! Ли-чно! А главную проверочку фриц устроит.
Солдаты разошлись по своим окопам. Авдошин снял с пояса малую саперную лопатку, позвал Варфоломеева:
— Давай начнем, голубок.
Сопя и поминутно вытирая пот, они углубили свой окоп, осторожно выбрасывая землю за бруствер. Под ногами на дне окопа чавкало, ноги промокли. Авдошин плюнул со злости, опять полез в карман за сигаретами и тут увидел Бухалова. Тот продефилировал по траншее походкой праздного гуляки,
— Э! Гвардия! — окликнул его помкомвзвода,
— Я, товарищ гвардии сержант!
— Ты чего это разгуливаешь, как фон-барон?
— Но спится. Нервы прогулкой успокаиваю. Моцион по-научному.
— Чего?