Часов в шесть помпохоз первого батальона Рябов привез в санчасть молоденького лейтенанта в заляпанном грязью ватнике и с перевязанной левой рукой. Лицо раненого, заросшее рыжеватой щетиной, было худым и бледным, синие глаза смотрели на Сухова зло и выжидающе.
— Приказано доставить к вам, товарищ капитан, — пояснил Рябов. — Фактически в принудительном порядке. Еду в тылы и вот захватил. Сильная контузия, рука ранена. И хромает он что-то. Командир нашей первой роты лейтенант Махоркин, Герой Советского Союза...
— П-при чем т-тут г-герой?! — вспыхнув, обернулся к нему Махоркин. — К-контузия! Р-рука р-ранена! Н-нога! Чепуха все! Ц-ца... Ц-царапина!
— Снимите повязку! — приказал Сухов Кате, когда помпохоз ушел. — Я сейчас освобожусь. — Он склонился над огромным телом старшины-артиллериста, до сих пор не пришедшего в себя: у него было семь осколочных ранений.
Катя помогла Махоркину снять ватник и гимнастерку. Потом усадила на раскладной брезентовый табурет поближе к свету и стала осторожными привычными движениями разматывать на руке грязный, весь в кровавых подтеках бинт.
— П-перевяжите м-меня, и я уйду, а? — вдруг сказал Махоркин. — В-ведь эт-то же ч-чепуха, правда?
— Нет, не чепуха. Вам, наверно, придется побыть несколько дней в медсанбате.
— В ме-медсанбате? И д-долго?
— Не знаю. Там скажут.
Сухов очень внимательно осмотрел и обработал раненую руку Махоркина, обнаружил легкую поверхностную рану на правой ноге и в конце концов, во избежание осложнений, решил отправить командира роты в медсанбат. Его беспокоили возможные, но еще не проявившие себя последствия полученной Махоркиным контузии.
Тот поначалу пробовал было спорить: к чему там всякие медсанбаты, он отлежится донок здесь, в своей санчасти. Но Сухов холодно и внушительно напомнил ему, что он находится сейчас в полной его медицинской власти.
— Ясно, — с угрюмым смешком сказал Махоркин. — Приказ есть приказ. Знаем. Пользуйтесь.
Положив туго перебинтованную руку на живот и глядя перед собой в брезентовый потолок палатки, Махоркин как-то сразу и неожиданно успокоился.
— А я даже рад, что попал к вам, — сказал он Кате, которая рядом у столика набирала что-то из ампулы в шприц.
— Не стоит радоваться.
Глаза Махоркина болезненно блестели, и щеки, такие белые и худые еще недавно, когда его привезли, сейчас горели огнем. «Подскочила температура». Катя положила свою сухую прохладную руку ему на лоб. Лоб был горячий и слегка влажный.
— Я дам вам сейчас таблетку. Жаропонижающее...
Махоркин прикрыл ладонью своей правой, здоровой руки ее маленькую, все еще лежавшую на лбу руку и улыбнулся:
— 3-зачем? Н-не надо. — Он помолчал, не отрывая взгляда от ее лица, потом спросил: — С-серьезно, в ме-медсанбат?
— Да.
Осторожно убрав руку, Катя отошла и уже у ящика с медикаментами, разыскивая аспирин, оглянулась. Махоркин опять глядел на нее не мигая.
— А здесь н-никак нельзя остаться?
— Нет. Мы всех эвакуируем.
— Ж-жаль... Оч-чень ж-жаль!
За Никитиной прислал главный хирург медсанбата Саркисов. Не поспав и трех часов, Ниночка чувствовала себя совершенно разбитой, кое-как умылась, взглянула в маленькое, книжечкой, карманное зеркальце и нисколько не удивилась своему измученному виду. Никогда еще медсанбат не был так перегружен, и никогда еще врачам и медицинским сестрам не приходилось так много и тяжело работать.
Открыв дверь в сортировочную, она зажмурилась от яркого электрического света. В лицо ударил густой застоявшийся воздух, пахнущий лекарствами.
— Привезли танкистов, — сказал Саркисов. — Извините, что поднял вас, но...
— Какие еще извинения? Надо так надо.
Раненых танкистов было одиннадцать, но только двое или трое из них не вызывали сомнения в том, что их удастся подправить и вернуть в строй. На остальных было страшно смотреть. Обгоревшие, кое-как перевязанные бинтами и какими-то тряпками, некоторые без шлемов, в одних гимнастерках, они неподвижно лежали на полу сортировочной, стонали, бредили, ругались.
Виктора Мазникова среди них не было, и у Ниночки сразу отлегло от сердца. Спросив у Саркисова, что надо делать, она взялась за работу, которая уже давно не была для нее новой.