Все это мне известно.
Тем не менее я выдавливаю из себя благодарный взгляд.
– Тебе необходима идентификация, – говорит он. – Ну, знаешь, имя и тому подобное. Фредрика Юханссона больше не существует. И он не воскреснет.
«Ты и представления не имеешь», – думаю я.
Он чувствует, что мои мысли ненадолго ушли в другую сторону. Но, разумеется, читает меня неверно, как обычно.
– Не беспокойся, мы все равно сможем называть тебя Фредриком, если тебе хочется. В качестве ласкательного имени.
– А ты не можешь просто усыновить меня, чтобы я стал фон Бэренстеном? Ведь я им и являюсь.
– Это не так просто, Фредрик. Нельзя усыновить кого-то, кто не существует, ты же понимаешь? Тебе необходимы имя, свидетельство о рождении и все такое.
– Я все равно предпочел бы носить фамилию фон Бэренстен, – говорю я.
– Это мы, наверное, устроить сможем.
– Я так благодарен тебе за все, что ты для меня сделал…
Черт, как льстиво это звучит!.. Но он с ходу заглатывает наживку.
– Не стоит благодарности, Фредрик. Ты действительно вписался в нашу маленькую семью.
Это самое малое, что можно сказать. Я – доверенное лицо Эмили, и Лупоглазка, с тех пор как мы начали с ней играть, следует за мной, как тень.
– Завтра приедет человек, который поможет с бумагами, – говорит он. – Ты будешь присутствовать, но разговор поведу я.
– Он знает, кто я?
– Нет, не знает. И не спросит.
29
Она неслась по лестницам как сумасшедшая, чуть не оступилась на лестничной площадке, но ухватилась за перила и влетела в коридор, где находилась комната Моны. Дважды постучала в дверь, сильно и нетерпеливо, и, когда никто не ответил, распахнула ее.
В комнате висела Мона.
Ее ноги по-прежнему касались стула; казалось, будто кончики пальцев приклеены к сиденью, а тело свесилось вперед в петле. Голова повернута к двери, глаза распахнуты и торчат из глазниц. Язык протиснут между губами, и из уголка рта свисает нечто липкое и вязкое. Но она шевелилась. Одна нога слегка дергалась, словно пытаясь оторваться от стула.
Крик был таким громким, что у Софии заложило уши. Потом она сообразила, что это ее собственный крик. Шагнула было к стулу, но ее оттолкнули сильные руки, и она упала на колени.
– Не смей трогать стул!
София узнала сердитый голос Беньямина. Внезапно он оказался на стуле и вынул голову Моны из петли. Поймал женщину на руки и, немного побалансировав, слез на пол. У Софии с бешеной скоростью завертелись мысли, причем совершенно нелогичные: петля больше похожа на какой-то шнур; как странно, что Беньямин спасает Мону во второй раз; она где-то читала, что повешение на короткой веревке занимает больше времени, чем на длинной…
Мона обессиленно лежала на полу, а Беньямин дул ей в рот. София села и взяла ее за руку, не зная, что еще она может сделать. Посмотрела на бледное лицо и испытала облегчение, увидев, что там теплится жизнь. Слабый румянец на щеках. На лбу выступили капельки пота. Глаза, похоже, опустились обратно в глазницы. Беньямин пыхтел и дул бесчисленное количество раз, и Мона начала кашлять и хрипеть. Повернула голову в сторону, и ее вырвало. На полу образовалась лужица из тушеных бобов с ужина. София подумала, что впервые рада виду рвоты.
Любопытные сотрудники толпились в дверях, не решаясь войти.
– Убраться! Всем убраться отсюда! Немедленно! – закричал появившийся Освальд.
Остальные бросились врассыпную, как застигнутые в темном укрытии тараканы. Освальд вошел в комнату, встал позади них и посмотрел на Мону. Поднимать на него взгляд Софии не хотелось. Она судорожно сжимала руку Моны, пристально всматриваясь в ее блуждающие глаза.
– Нам нужно вызвать «Скорую помощь», – сказал Беньямин Освальду. – Ей необходимо лечение.
Тот сел на корточки рядом с ними.