Борьба политических группировок в Аттике в VI веке до н. э.: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Помимо этих обычных для Геродота эпизодов с вмешательством высших сил, в главах 59–64 ясно выступает и другой момент, также имеющий множество аналогий в различных частях «Истории»: это момент, обусловленный свойствами и разумом самого человека, — то, что Геродот называет «хитростями» —μηχαναί [глагол — μηχανασθαι, который употребляется прежде всего по отношению к людям, но также и к богам (II, 42), птице-фениксу (II, 73), реке Нилу (II, 21) и т. д.]. Эти слова встречаются более 50 раз в том значении, которое нас здесь интересует[86]. Мы остановимся лишь на некоторых примерах.

«Хитрость» — это соединение изобретательности, умного замысла, изворотливости, «мудрости» (σονη) и обмана (απάτη). Эта «мудрость», лежащая в основе хитрости, противопоставляется действию насилием[87]. Нередко, когда говорится о подобных действиях, дело идет о военных хитростях, как, например, в рассказе о поражении Анхимолия (V, 63), о защите Пароса (VI, 133), о мероприятиях фокидян из страха перед фессалийцами и т. д. (VII, 176; ср. также VIII, 7; VIII, 71; I, 98). Часто также этот термин применяется, когда говорится, о подготовке восстания (VI, 46; III, 15; V, 37; V, 106 и т. д.). Он служит и для обозначения всей совокупности враждебных усилий[88]. Особый интерес представляют те случаи, когда значение «хитрости» в смысле сочетания изобретательности и обмана сказывается особенно ясно.

Геродот рассказывает, например, о деятельности вавилонской царицы Нитокриды (I, 185). Она приняла меры предосторожности против мидян: она сделала течение Евфрата, первоначально прямое, извилистым с помощью каналов, насыпей и огражденного стеной бассейна для озера. Далее Геродот замечает: «та же царица изобрела и такую хитрость» (1, 187). Затем следует известный рассказ о надписи, которую обнаружил Дарий, вскрыв гробницу царицы в надежде найти сокровища.

И другая Нитокрида (египетская) также прибегла к «хитрости» (II, 100): она коварно уничтожила многих египтян, пригласив их на пир в подземный зал и выпустив на них воду из реки. Здесь в изложении Геродота интересно противопоставление: … καινοΰν τω λόγο νόω δέ άλλα μηανχσα'… Хитрость и характеризуется этой противоположностью между словом и замыслом.

Искусный обман лежит в основе хитрости милетского тирана Фрасибула (I, 21–22); обман же играет решающую роль при избрании Дария царем (III, 85), когда сам Дарий, обращаясь к своему конюху Ойбаресу, говорит ему: «итак, теперь, если у тебя есть какая хитрость, применяй ее… (νυν ών ει τι να εχεις σοφίην, μηχανώ)». Такое же сочетание обмана и изворотливости мы находим и в рассказе о том, как царь Спарты Аристон заставил своего друга отдать ему жену, первую красавицу Спарты (VI, 62), и в уловке Кандавла (1, 9) и т. д. Пожалуй, самым ярким выражением способности к «хитростям» является повествование о проделках искусного похитителя сокровищ фараона Рампсинита. Здесь все прибегают к хитростям: и строитель каменной сокровищницы (II, 121), и сам Рампсинит, и непревзойденный по своей хитрости вор, который своей изворотливостью решил превзойти фараона. Мать вора требует от него придумать хитрость, какую только он может, чтобы доставить ей труп его брата. Вор и придумывает «мудрейшую» из хитростей (σοφώτατον) — опоить стражу (там же).

В свете приведенных данных привлекает к себе внимание та роль, которую μηαναί играют в известиях о о борьбе Алкмеонидов и Писистратидов.

После поражения Алкмеонидов при Лейпсидрии они взяли подряд у амфиктионов на сооружение храма в Дельфах[89]. По словам же афинян, они подкупили Пифию, чтобы та, когда спартанцы будут являться к ней за оракулом, требовала от них освобождения Афин (V, 03; ср. V, 66). Говоря о реформе Алкмеонида Клисфена, Геродот вспоминает его деда по матери, Клисфена, тирана Сикиона, которому первый подражал (V, 67) и который, не получив санкции Пифии на упразднение в Сикионе аргосского святилища Адраста, «стал придумывать хитрость». «Хитрости» Алкмеонидов по отношению к Пифии опечалили лакедемонян (V, 90).

Когда Геродот пишет о ненависти Каллия, сына Фениппа, к Писистрату, он пользуется опять тем же термином (VI, 121): Каллий один лишь отваживался покупать имущество Писистрата, каждый раз как тиран изгонялся из Афин, и «изобретал все прочее враждебнейшее по отношению к нему (καί τα άλλα τα εχθιστα ές αυτόν πάντα έμηχανατο)» (там же).

Если мы теперь обратимся к сообщению о борьбе трех партий и возвышении Писистрата, то и здесь сейчас же встретимся с «хитростями». Писистрат, стремясь к тирании и «на словах» став во главе гиперакриев, изобретает следующую хитрость (I, 59): он ранит себя и мулов и, как бы убегая от врагов, которые якобы хотели его погубить, просит демос дать ему стражу. Это был обман афинского демоса (ό δέ δήμος ό των Αθηναίων έςαπατηθείς). Очутившись в изгнании, Писистрат через некоторое время входит в соглашение с Мегаклом, и они придумывают новую «хитрость» — наивнейшую, по мнению Геродота, но увенчавшуюся успехом: въезд в Афины Фии, переодетой богиней Афиной (I, 60). Наконец, после поражения афинян — противников Писистрата — последний «придумывает мудрейшее решение»[90]: Писистрат посылает сыновей вдогонку бегущим, с тем чтобы уговорить их вернуться к своим очагам.

Таким образом, в главах 59–64 первой книги мы обнаруживаем ряд моментов, связанных с общим замыслом, взглядами, приемами и литературной манерой автора, которые мы можем распознать и суждение о которых может быть вынесено лишь на основании широкого сопоставления с аналогичными моментами в других частях «Истории». Хотя реальное зерно выделить в них нелегко, все же они характеризуют как мировоззрение автора и его отношение к описываемому, так и реальные события. Учитывая эти моменты, мы получаем возможность составить представление о том, что нельзя свести к субъективному фактору и что может рассматриваться при дальнейшем изучении как исторический и притом весьма ценный материал.

Мы не предполагаем разбирать вопрос о том, откуда Геродот мог заимствовать эти сведения, поскольку это связано с разбором и полной оценкой труда греческого историка и достоверности всей традиции по ранней истории Аттики. Укажем поэтому лишь на то, что мы имеем в виду в смысле реальных исторических сведений: известие о распрях между тремя партиями, в частности об образовании и социальных составных частях партии Писистрата, о характере его правления, о финансовой и военной подготовке в Эретрии похода на Афины, о самом этом походе, об упрочении тирании. Все это позволяет считать известия Геродота важнейшим источником по интересующему нас вопросу, более важным, чем позднейшие, более подробные сообщения Аристотеля и Плутарха, в которых действие субъективного фактора сказалось еще сильнее, чем у «отца истории».

Остановимся теперь на тех подробностях в главах 59–64 первой книги, которые имеют непосредственное отношение к вопросу о борьбе партий.

Междоусобная распря происходила первоначально между двумя частями населения Аттики: между парадами и обитателями «равнины» (I, 59: στασιαζόντον των παράλων καί των έκ του πεδίου ’Αθηναίων). Писистрат, задумав сделаться тираном, стал собирать «третью партию» (τρίτην στάσιν). Собрав же сторонников (στασιώτας) и «на словах» (τω λόγω) сделавшись простатом гиперакриев[91], он прибегнул к «хитрости», о которой уже говорилось. Из рассказа Геродота, таким образом, следует, что хотя гиперакрии и существовали, но Писистрат только «на словах» был их вождем. Действительно, из дальнейшего изложения видно, что восстали вместе с Писистратом и захватили акрополь «дубинщики», стража тирана.

Эта черта чрезвычайно характерна и для ранней, и для поздней греческой тирании. При многочисленных удачных и неудачных попытках захватить впасть в полисе претендент опирается на военную силу: на преданною ему стражу, на членов гетерии (как это было при занятии афинского акрополя Килоном), на наемников (как это обычно происходит позднее) или, наконец, на помощь извне.

В известиях о захвате власти Писистратом гетерия не упоминается, хотя было бы, пожалуй, неосторожно делать умозаключение ex silentio: во всяком случае позднее, рассказывая о борьбе Псагора и Клисфена Аристотель прямо говорит о поддержке Исагора гетериями[92]. По о трех других силах, принявших участие в перевороте Писистрата, сведения имеются: это были стража, наемники и вооруженная помощь извне. Эти соображения о значении военной силы, находившейся непосредственно в распоряжении тирана, конечно, не снимают вопроса о его социальной опоре, о социальных группировках, которые оказывали поддержку или противились ему.

Замечание Геродота (приведенное выше) о том, что Писистрат был простатом лишь «на словах», имеет более глубокий смысл, чем это может показаться на первый взгляд. Понимание этого замечания связано, как нам кажется, со значением, которое имеет термин προστάτης у Геродота.

Возвращаясь к известию Геродота о борьбе партий, отметим, что он ничего не говорит еще (как это делают Аристотель и Плутарх) ни о социальных, ни о политических различиях между ними. У него отсутствуют термины ολγαρκόν, μέση πολιτεία, δημοτικώτατος, имеющиеся у Аристотеля; отсутствует и еще более яркий социальный оттенок, который придал своему изложению Плутарх.

У Геродота враждуют из-за власти паралы и афиняне с равнины. Третья партия — образование, созданное Писистратом в личных целях. Можем ли мы представить себе специфические политические и социальные черты той и другой партии? Очевидно, что прежде, чем ответить на этот вопрос, придется попытаться определить, что обозначают самые эти названия, т. е. обратиться к географии и топографии Аттики VI в. до н. э., так как позднее значение терминов, естественно, могло стать другим.

Приступая теперь к анализу сообщения автора «Афинский политии» о борьбе партий, мы не предполагаем пересматривать вопрос об авторстве: он не имеет определяющего значения для решения нашей задачи. Был ли автором этого произведения сам Аристотель или его ученики и последователи, стоит ли оно неизмеримо ниже «Политики» или нет[95], все равно «Афинская полития» по своему содержанию, фразеологии, терминологии, политическим симпатиям и антипатиям, научным приемам так тесно связана с системой взглядов Аристотеля, что использовать ее, так сказать, изолированно не представляется возможным. Все произведение в целом, его фрагменты и свидетельства о нем, дошедшие до нас от древности, побуждают искать объяснения его особенностей в том, что нам известно о проблематике, научных методах, социальнополитических и морально-философских воззрениях великого стагирита.

Мы не предполагаем также еще раз выяснять источники «Афинской политии»: этот вопрос разбирался неоднократно[96]. Но для дальнейшего изложения совершенно необходимо исследовать способ использования Аристотелем этих источников, его подход к изображению истории государственного строя. Таким образом, в дальнейшем затрагивается вопрос не столько о том, что автор ввел в свое изложение, сколько о том, как он это сделал. Это исследование не может еще привести к окончательному суждению об «Афинской политии» как историческом источнике, о степени ее достоверности, но оно должно способствовать критическому использованию работы Аристотеля, выделению в ней субъективных элементов, того, что присуще его мировоззрению, но что вовсе не является уже определяющим для нас.

История афинского государственного строя рассматривалась и истолковывалась Аристотелем (иначе и не могло быть) в свете его теории государственных форм и их развития. Это соображение, вероятно, не покажется новым, но, насколько нам известно, в литературе не было сделано попытки проследить систематически этот момент в «Афинской политии» по отношению к истории VI в. до н. э. Даже когда ее автор писал о социальных отношениях и политическом устройстве ранней эпохи, он рисовал их, используя терминологию своего времени, применяя положения своей теории государства. И это понятно, потому что, по мнению Аристотеля, других форм государственного устройства, кроме устанавливаемых им, не существует[97].

Напомним некоторые основные понятия из области теории государственных форм, изложенной в «Политике».

Полис — совокупность граждан[98]. Гражданин — это тот, кто участвует в суде и выборных должностях[99]. Существуют многообразные формы государства. Государственный строй (η πολιτεία) есть некоторый способ организации (порядок, τάξις) населяющих полис[100]. Обратим внимание на то, что в этом определении речь идет о всем населении полиса, а не только о гражданах, т. е. Аристотель имеет в виду совокупность отношений в полисе, положение всех частей его населения по отношению к государству (полноправных граждан, неполноправных и т. д.).

Именно в этом отношении государства отличаются друг от друга, что и составляет предмет дальнейшего исследования Аристотеля, его политическую морфологию[101]. Но, как известно, автор «Политики» не ограничивается решением этой задачи, но связывает с ней и другую: проследить смену форм, выяснить условия, последовательность и ход политических переворотов (μεταβολαί)[102]. С теорией переворотов неразрывно связано употребление еще одного термина — στάσις (στασιάζειν). Аристотель и стремится выяснить, при каком состоянии лиц, поднимающих восстание, с какою целью возникает борьба партий, каково начало политических волнений и междоусобий[103].

Аристотель очень отчетливо видит социальную сущность некоторых форм государства. Вовсе не число граждан, обладающих правом суда и власти, определяет политическое устройство, но их имущественное положение[104]. Олигархия — это строй, при котором власть сосредоточена в руках богатых, демократия — господство массы бедных. Противоположность этих форм — это противоположность богатства и бедности[105].

«Афинская полития» и представляет собою опыт применения этих понятий на конкретном историческом материале. Если вторая (систематическая) часть ее (гл. 42–63) является трактатом юридического характера, описанием того, что собою представляет современный автору строй (η νυν κατάστασις της πολιτείας.— Αθ. π., 42,1), то первая часть (гл. 1–41) — это история государственного строя Афин, в которой использован исторический материал для показа смены одной формы политии другой.

В 41-й главе автор «Афинской политии» перечисляет И различных форм государственного строя, явившихся результатом переворотов (μεταΒολαί) от Иона до 403 г. включительно: 1) царская власть при Ионе; 2) строй, немного отклонявшийся от царской власти, при Тесее; 3) начало демократии при Солоне; 4) тирания Писистратидов; 5) развитие демократии при Клисфене; 6) усиление власти ареопага (после Персидских войн); 7) отнятие власти у ареопага и установление влияния демагогов при Аристиде и Эфиальте; 8) правление Четырехсот; 9) восстановление демократии; 10) тирания Тридцати; 11) снова установление господства демоса. На протяжении всего своего изложения автор пользуется терминами κατάστασς и καθιστάναι[106]. Каждый строй имеет свою форму — της πολιτείας τάξις[107]. Интересующая нас борьба партий приходится на период второго и третьего преобразования (Αθ. π., 41,2).

Все изложение древнейшей истории Аттики дается в «Афинской политии» с точки зрения государственноправовой теории. Описывая строй предсолоновского времени, Аристотель говорит, что государственный строй был во всем прочем олигархический (Αθ. π., 2,2), и тотчас разъясняет сущность этой олигархии в соответствии с приведенными положениями из «Политики»: бедные, как сами, так и их дети и жены, находились в порабощении у богатых. В этом же свете мы должны рассматривать и следующую формулу: вся земля была в руках немногих (η δε πασα γη δί ολίγοον ήν.— Αθ. π., 2,2; ср. 4, 5). Но термины ολιγαρχία, ολίγοι не употреблялись в политической терминологии VI в. до н. э. Аристотель, очевидно, определяет отношения того времени, пользуясь понятиями, выработавшимися гораздо позднее. Иными словами, мы у Аристотеля встречаемся с тем приемом, который в свое время Корнфорд стремился проследить у Фукидида и который он обозначил термином configuration[108]. Передаваемые факты могли быть вполне достоверными, но их интерпретация, схема, в которую они были введены автором, могли придать им особый смысл, соответствовавший взглядам автора, но вовсе для нас не обязательный.

Согласно Аристотелю, определяющим для понятия «гражданин», как уже было сказано, является право на участие в суде, магистратурах, народном собрании. Соответственно с этим и в начале «Афинской политии» мы находим следующее объяснение: народ был недоволен тем, что ему не приходилось, так сказать, ни в чем участвовать (Αθ. π., 2, 3). Отражением этических и политических воззрений автора оказываются и его рассуждения о личности Солона[109], а также вывод о наиболее демократических элементах политии Солона (Αθ. π., 9, 1–2).

В этом же свете мы должны рассматривать и характеристику партий (Αθ. π., 13). Междоусобную борьбу (στάσις) Аристотель относит ко времени, предшествовавшему реформам Солона[110]. Из последующего изложения можно заключить, что различие между двумя «междоусобиями» Аристотель видит в том, что до Солона борьба шла в связи с общим положением в государстве: демос находился в полном порабощении, государственный строй был целиком в интересах знатных. Солону и поручили реформу всего государственного строя (Αθ. π., 5,2; стр. 11, 1). После его отъезда борьба сосредоточилась на соперничестве из-за должностей архонтов: ср. известия об άναργία, о попытке Дамасия, решении «из-за этого междоусобия» (Αθ. π., 13,1–2) распределить архонтат между эвпатридами, демиургами и агройками и в особенности вывод Аристотеля: φαίνονται γάρ αίει στασιάζοντες περί ταύτης της άρ/ής (Αθ. π., 13, 1, 2). Автор констатирует наличие постоянных раздоров и раскрывает разнообразные мотивы, поддерживавшие их (Αθ. π., 13, 3 и 4). Непосредственно затем следует рассказ о трех партиях (στάσεις). Но причины борьбы между ними не совпадают с мотивами, которые были только что указаны автором, а поэтому общая картина остается смутной.

[86] См. Е. Powell. A Lexicon to Herodotos. Cambridge, 1938, s. v.

[87] Her., III, 127: ενθα γάρ σοφίης οεΐ, βίας εργον ούδέν.

[88] Cp. Her., V, 37; VI, 88; IV, 154. В переводе Φ. Г. Мищенко нередко утрачивается специфическое значение термина μη/ανάσιαι, как, например, здесь. У Геродота сказано: τούς έπείτε έσ/Gv συμμά-χους οι ΙΙεισιστρατίδαι, έμηχανέοντο τοιάδβ. Перевод Мищенко: «Имея таких союзников, Писистратиды поступили следующим образом». Ср. у него же (Геродот. Пер. с греч. Ф. Г. Мищенко, II. М., 1887) V, 90; VIII, 106; VII, 172 и др.

[89] Her., V, 62: έναΰτα οί Άλκμαιωνίδαι παν επί τοΐσι Πεισιστρατίδησι μηανβόμενοι.

[90] (ρευγόντων Βέ τούτων βουλήν ένθαΰτα σοφωτάτην Πεισίατρατος έπιτεχνδται. Тем же термином обозначается «мудрейшая» хитрость вора в рассказе о Рампсините (II, 121); ср. II, 119; II, 2 — опыт Псамметиха с целью определить, кто были первые люди; I, 123 — хитрость Гариага: передача письма Киру в брюхе зайца.

[91] Такой смысл усматривали в этом выражении Штейн (в издании труда Геродота), Мищенко и др. Хау и Уэлс (A Commentary on Herodotos) в комментарии к I, 59 дали совершенно иное и не совсем ясное толкование слова λόγος. Нам представляется, что скорее к этому толкованию подходит эпитет «натянутое», который комментаторы прилагают к переводу Штейна. Λόγω в смысле противоположения (не обязательно высказанного) εργω у Геродота мы находим не раз: ср. 1, 205; II, 100; VI, 38; VII, 155.

[92] Ath. π., 20,1.

[95] С. Hignett. Указ. соч., стр. 29.

[96] Из более новых работ см., например, Aristote. Constitution d’Alliènes, texte établi et traduit par G. Mathieu et B. Haussoullier. Paris, 1941, Introduction; J. Day and М. Climbers. Aristotle’s History of Athenian Democracy, Berkeley and Los Angeles, 1902, стр. 5 сл. Дэй и Чемберс правильно указывают на необходимость учитывать при оценке этого произведения философские принципы Аристотеля. В книге хорошо использован материал «Политики», по методические приемы Аристотеля и их связь с его положениями в «Риторике» и «Аналитиках» показаны все же недостаточно.

[97] Arist., Pol., III, 5, 6, 1270 b.

[98] Там же, III, 1, 2, 1274b.

[99] Там же, III, 1, 4, 1275a.

[100] Там же, III, 1, 1, 1274b.

[101] В той же III книге «Политики» мы находим, впрочем, и другое, более узкое применение понятия τάξις: πολιτεία полиса — это порядок (τάξις) прочих магистратур, и особенно той, которая господствует над всеми (Pol., III, 4, 1, 1278b; ср. IV, 3, 3, 1290а).

[102] Там же, V, 2, 1, 1302а сл.

[103] Там же.

[104] Там же, III, 5,7, 1279b — 1280а; ср. IV, 3,6, 1290а.

[105] Там же, III, 5, 7, 1279b — 1280а,

[106] Αθ. π., 11,2; 14,3; 22,2; 24,3; 29,3; 32,2; 34,2; 35,1; 41,2, 42,1.

[107] Αθ. π., 3,1; 3,6; 5,1; 11,2; 41,2.

[108] См. F. М. Cornford. Thucydides-Mythhistoricus. London, 1913.

[109] Αθ. π., 5,3; 6,3; ср. Pol., IV, 10, 1296а.

[110] Αθ. π., 2,1; 5,1; ср. начало 13,1.