Борьба политических группировок в Аттике в VI веке до н. э.: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

P. Ю. Виппер[46] сравнительно немного говорит об областных группировках в Аттике. Его главные усилия направлены на критику традиции по истории афинского государственного строя, и он во многих случаях очень убедительно показал ее слабые стороны, влияние позднейших отношений на представления древних авторов о положении перед реформами Солона и позднее. Ставя вопрос о соответствии областных групп делению по занятиям и социальному положению, Виппер дает на него утвердительный ответ: «горцы» — по большей части крестьяне (αγροίκοι)[47]. Однако утверждение о характере областных групп мало согласуется с общим положением относительно многочисленного сильного крестьянства, представлявшего, по мнению автора, «сравнительно зажиточный, преуспевающий класс»[48].

Значительное влияние на дальнейшее развитие взглядов на партии в нашей литературе оказали две статьи М. М. Хвостова[49]. Статьи выдержаны в общем духе господствовавшей тогда школы, но в них делается интересная для того времени попытка определить социальную опору афинской тирании. Хвостов пишет, что «рост торговли и промышленности создал новую буржуазию, из среды которой вышла влиятельная партия: паралия»[50]. Но и внутри афинской знати намечается расслоение, обусловленное различными материальными интересами аристократических родов: одни из них (Алкмеониды, Филаиды, род Клиния) представляют собою уже своего рода «капиталистов», интересы которых лежали вне сельского хозяйства в пределах Аттики, на море, в колониальной торговле; другие — это те, имущество которых составляла земля и которые хранили исключительные классовые традиции старого времени[51]. С первыми тиран не мог наладить прочные отношения, поскольку те также стремились к власти. Что касается землевладельческой эвпатридской группы, то она, но мнению Хвостова, в большей своей части стояла на стороне тирании.

Самая мысль автора статьи о том, что но крайней мере часть эвпатридов была как-то связана с Писистратом, справедлива, и он с полным основанием дважды указывает в этой связи и на выступление Исагора против демократического движения. Но едва ли возможно провести определенную грань между землевладельческой и торговой аристократией. Во всяком случае объяснять этим сначала соглашение, а затем расхождение Мегакла с Писистратом или Гиппия с Кимоном, как это делает Хвостов[52], значит выходить слишком далеко за пределы данных источников. Мы ничего не знаем также об опасности «крестьянских волнений» для поместий эвпатридов. В целом в своем объяснении Хвостов, так сказать, удваивает противоположность между интересами, связанными с владением землей и владением движимым капиталом: мало того, что экономический переворот создал «смешанную буржуазию», интересы которой выражали паралии, но и внутри эвпатридской знати мы обнаруживаем те же противоречия (земли и капитала). Выводы Хвостова в рассматриваемой статье были восприняты и обобщены акад. А. И. Тюменевым в его работах по истории древней Греции.

Труды советских ученых, стремившихся рассматривать историю древней Греции с марксистской точки зрения, дали много нового для понимания этой истории, и в частности для изучения отношений в Аттике в VI в. до н. э. как переходного времени от родового строя к классовому обществу[53].

Уже работы 30-х годов, когда имели такую силу общие абстрактные социологические схемы, показывают, как тонко и глубоко разрабатывались проблемы античной истории в нашей науке, как многое из того, что было высказано тогда, сохраняет свое значение до настоящего времени. Позднее был сделан ряд новых ценных наблюдений и в области источниковедческого анализа традиции по истории архаической Аттики (работы К. М. Колобовой, С. Я. Лурье, А. И. Доватура, Я. А. Ленцмана). Однако на понимании интересующей нас проблемы партий эти успехи советской исторической науки об античности отразились еще недостаточно.

В данной связи мы остановимся лишь на тех работах, в которых вопрос о партиях трактуется в более развернутом виде, — на работах акад. А. И. Тюменева и С. Я. Лурье.

Педион, согласно Тюменеву, — средоточие владений наиболее богатых и знатных землевладельческих родов, оплот реакции. Диакрия — область мелкого крестьянского землевладения, очаг революционного движения. Паралия, которая якобы охватывала уже в то время (перед реформами Солона) все побережье, юго-восточную часть страны и Афины (sic!), была населена по преимуществу торговыми и промышленными элементами. Это население занимало умеренную политическую позицию[54]. При этом, однако, непонятно, почему Диакрии приписывается роль очага революционного движения: ведь скорее можно думать, что недовольство накапливалось там, где было развито крупное землевладение и где могли получить соответствующее развитие и формы долгового рабства, связанные с эксплуатацией крестьян крупными землевладельцами из знати. Автор далее утверждает, что значение реформ Клисфена заключалось в том, чтобы перенести центр тяжести всей политической жизни из сельских местностей «на город и прилегающую к ним (вероятно, к нему. — К. З.) приморскую полосу — Паралию»[55]. Но если Паралия охватывала все побережье, то она не могла прилегать к городу.

Группировки по трем областям, по мнению Тюменева, совпадали и «с разделением населения на классы по профессиям и по экономическому положению отдельных групп его»[56]. Чтобы разобраться в этом вопросе, нам придется выйти за узкие хронологические рамки (VI в.) и проследить, как рисуется Тюменеву развитие партий и в последующее время. Уже после попытки захвата власти Кило-ном, «по-видимому, восторжествовала городская торговая партия»[57]. Солон был представителем интересов торговых кругов[58]. Позиция Писистрата определялась положением того класса, к которому он принадлежал, т. е. торгово-промышленного[59]. К этим же «классам» («городских промышленных и торговых верхов») принадлежал и Клисфен[60]. Фемистокл также оказывается представителем радикального крыла торговой партии[61]. Кимон — вождь реакционной землевладельческой партии[62]. Перикл снова возглавляет торговые и ремесленные круги населения[63] и т. д.

Нужно сказать, что от объяснений такого рода остается впечатление необыкновенного однообразия, упрощения сложного процесса политического развития афинского общества. По существу развитие демократии V в. до н. э. связывается исключительно с господством вождей торгово-промышленных кругов, которым время от времени противодействует консервативная землевладельческая партия (Кимон, Фукидид, сын Мелесия). Остается невыясненной не только специфика древнегреческих отношений, но и то, о чем упоминает сам автор. Почему сходят со сцены три партии VI в.? В чем отличие радикальной демократии от умеренной? Какова социальная природа олигархов и т. д.? В основу понимания борьбы партий положена идея о расслоении аристократии на знать торгово-промышленную и землевладельческую, но это положение, которое Хвостов доказывал (см. выше) лишь в связи с вопросом о социальной природе тирании и партиях VI в. до н. э., Тюменев распространяет на всю политическую эволюцию Афин VI–V вв. до н. э. Но абстрактная и неизменная социологическая схема никогда не может способствовать пониманию исторического развития, протекавшего притом в таких своеобразных условиях, какими были условия древней Греции.

С. Я. Лурье в своем более раннем труде «История античной общественной мысли» утверждал, что в Аттике после Солона формируются настоящие большие политические партии (стр. 100). Их основу составляли группировки внутри аристократии, по позднее в них вошли близкие по общности политических интересов народные группы (стр. 101)[64]. В партию педиаков вливаются крупные крестьяне, в партию паралиев— купцы и ремесленники, в партию диакриев — мелкое крестьянство. Все эти утверждения приходится принимать на веру: доказательства не приводятся да и не могут быть приведены. Автор, указав, что партии получили названия «по месту жительства и нахождения недвижимости», нигде, однако, не ставит вопроса об этих «местах», не пытается как-то определить три области. Фразеология С. Я. Лурье при характеристике партий грешит модернизацией: «крайние радикалы», «разорившиеся дворяне», «купечество», «диктатура мелкого крестьянства», «аграрный социализм», «Писистрат таскал желуди (sic!) для крестьян-«кулаков»» (стр. 110 и др.).

В «Истории Греции» (1940 г.) С. Я. Лурье занял гораздо более умеренную позицию по общему вопросу о существовании партий: он справедливо полагает, что называть три группировки политическими партиями было бы неправильно (стр. 147). Но понимание существа отдельных группировок остается в общем прежним: педиэи выражали интересы реакционных землевладельцев, паралии — интересы торговой части аристократии и зажиточных городских элементов, диакрии — интересы мелкого крестьянства и городской бедноты (стр. 148). Такое понимание связывается у автора с общим представлением о том, что в результате реформ Солона и Писистрата Афины быстро превратились «из земледельческого государства в государство с развитым торговым и ремесленным классами» (стр. 144), с чем также без соответствующих оговорок согласиться нельзя.

Выводы, которые можно сделать из обзора взглядов ученых нового времени относительно сущности и характера политических группировок в Аттике VI в. до н. э., не являются особенно обнадеживающими. Ни одно из положений, выдвинутых исследователями XIX–XX вв. по этому вопросу, не представляется достаточно прочным. Изучая эти положения, мы можем нередко обнаружить в их основе суждения по аналогии, перенесение в далекую древность противоречий и вообще отношений нового времени. При этом если мы попробуем проследить свидетельства источников, которые должны были бы составлять опору для формулируемых, иногда с большой категоричностью, выводов современных исследователей, то оказывается или что таких свидетельств нет, что сообщения древних, от интерпретации которых зависит в известной мере понимание целого периода истории древней Греции, произвольно истолковываются, или что они принимаются и повторяются без достаточной критики.

Высказанные мнения отличаются, как мы видим, большим разнообразием. В наибольшей степени сходятся взгляды относительно педиэев, партии реакционно настроенных эвпатридов, крупных землевладельцев, своего рода «твердолобых» олигархов, мечтавших о возвращении досолоновских порядков или по крайней мере об удержании высшей магистратуры (архонтата) в своих руках[65]. Что касается паралов и диакриев, то здесь нет ничего похожего на общее мнение. Паралы — то «поднимающийся» торгово-промышленный класс, ведущий «главную борьбу» со старой землевладельческой аристократией[66], то «ренегаты-аристократы» и землевладельцы из плебеев, поддерживаемые зависимыми от них людьми и свободными фермерами[67], то основная масса крестьянства (Корнелиус). Еще сильнее расхождения по вопросу о диакриях (см. выше).

Большая часть исследователей, несмотря на некоторые оговорки, а часто и вовсе без них, признает, что три партии соответствуют трем классам, другие возвращаются до некоторой степени к взглядам Грота и Курциуса и полагают, что перед нами вовсе не партии и не классы, но лишь свита из зависимых людей знати.

Решая вопрос о политических группировках, большая часть ученых использует данные сравнительно поздних авторов — Аристотеля и Плутарха, их яркие социальные и политические формулы и характеристики, не подвергая эти известия (именно по данному вопросу) критике, но исходя из них в своих соображениях о расстановке классовых сил в Аттике VI в. до н. э. Однако самое это представление во многом навеяно впечатлениями от изучения новейшей истории и нередко оказывается упрощенной социологической схемой. При этом недостаточно учитывается специфика древнегреческих отношений или факты истолковываются изолированно, вне связи с другими явлениями. Например, признают[68] реальным событием вступление Писистрата в Афины с помощью Фии, наряженной богиней Афиной, т. е. исходят из предпосылки религиозного легковерия афинян, которое уже Геродоту казалось удивительным, но вопрос о возможной связи религиозных верований и культов с социальнополитическими отношениями при этом вовсе не затрагивается. Устанавливается (и очень убедительно) наличие фольклорных мотивов в сообщениях Геродота, но при этом не ставится вопрос, который всегда задавал один из героев Диккенса: «с какой целью?»

Впечатление разнобоя, которое читатель выносит из знакомства с постановкой вопроса о партиях в историографии нового времени, естественно, побуждает обратиться к источникам, и прежде всего к тем, на которые ссылаются чаще всего, которым придают наибольшее значение, — Геродоту, Аристотелю, Плутарху.

II. Главные литературные источники о борьбе политических группировок в Аттике VI в. до н. э

Обзор взглядов историков нового времени на политические группировки в Афинах после реформ Солона свидетельствует, что если на развитие этих взглядов и оказывали решающее влияние общие исторические воззрения того или иного автора, его политическая направленность и пр., то вместе с тем многое определялось и особенностями источников. В этом отношении открытие «Афинской политии» сыграло большую роль. Переходя теперь к характеристике состояния главных литературных источников, повествующих о борьбе в Аттике VI в. до н. э., мы считаем целесообразным начать ее с разбора известий автора, наиболее близко стоявшего к событиям VI в., — Геродота. Его сообщение о борьбе партий необходимо изучать в связи с общим ходом мысли автора, в связи с тем, что предшествует этому сообщению и что за ним следует.

Содержание «Истории» Геродота чрезвычайно разнообразно: мы встречаем у него то поэтические легенды, то остроумные «милетские» новеллы, то этнографические экскурсы или наукообразные описания «удивительных» обычаев и нравов различных народов, то изложение событий политической и военной истории, то, наконец (и притом в большой мере), оракулы, предзнаменования — чудесное обнаружение действия божественной силы в скоропреходящей жизни смертных, неспособных обычно постичь и предвидеть ожидающую их судьбу[69].

Известие о положении афинского народа под властью тирана и о борьбе партий, предшествовавшей установлению этой власти, вставлено в рассказ о судьбах Лидийского царства. Это — вовсе не случайный отход от главной линии повествования, не сообщение, высказанное мимоходом, но одно из выражений общего замысла автора дать историю Креза и Кира, Камбиза и Дария в связи с отношениями Востока и Эллады, обрисовать, как складывались эти отношения до начала решающей борьбы греческих полисов с великой Персидской державой[70]. Крез первый из варваров, «которых мы знаем», одних из эллинов покорил, чтобы они вносили дань, а других сделал своими друзьями (Her., I, G). Из 94 глав истории Лидии (вместе с общим введением) в 54 главах говорится об эллинах и их взаимоотношениях с Лидией, персами и финикиянами (о состоянии эллинских государств, их взаимоотношениях с Крезом или его предшественниками, о дельфийском оракуле и пр.)[71].

Интересующее нас известие о политических группировках находится в одной из глав (гл. 56–70), содержащих характеристику положения в двух наиболее могущественных греческих государствах — Афинах и Спарте. Рамками этой характеристики служит рассказ о том, как Крез запрашивал дельфийскую пифию (гл. 53–55), и о том, как он не понял значения ее ответа и начал войну с персами (гл. 71). Иначе говоря, это часть «рассказа о Крезе»[72], охватывающего главы 6–91 первой книги.

К сожалению, Хельман, посвятивший свою работу изучению этой «истории Креза», проходит, можно сказать, мимо интересующих нас глав[73]. И это понятно, учитывая задачу, которую ставил перед собою немецкий исследователь. Мысль о невозможности для человека избежать того, что определило ему божество (мотив αδύνατον άποφυγεΐν), о призрачности планов и надежд смертного и является той идеей, которая связывает в нечто единое весь рассказ о судьбе лидийского царя[74]. Главные части этого рассказа — эпизоды «Солон и Крез», «Адраст и Крез», «Падение Креза». Главы об Аттике и Спарте (гл. 56–70) входят в состав более обширного целого, объединяемого мотивом «надежды» (гл. 46–85), который выступает здесь 15 раз[75]. Однако этот мотив в главах 56–70 обнаружить нельзя. Поэтому в изложении Хельмана они как бы выпадают из этого целого, и он ограничивается кратким замечанием, что между двумя соотносительными сценами (Her., I, 55 и 71) стоит известие о попытках Креза выяснить, кто же самый могущественный из эллинов[76]. Нам кажется, что все это указывает на известную односторонность той точки зрения, с которой Хельман рассматривает труд Геродота. Он прав, возражая Якоби, указывая, что нельзя оценивать метод Геродота в свете современных понятий, и выдвигая мысль о значении религиозного начала в этом труде[77]. Идея αδύνατον ’αποφυγειν действительно проходит через всю «Историю», отражается во многих впечатляющих эпизодах, хотя и не исчерпывает задачи, которую ставил перед собою «отец истории». Хельман прав, хотя только до некоторой степени, протестуя вместе с Регенбогеном[78] против преувеличения значения политических интересов и политических симпатий греческого историка для возникновения его произведения. Но все же единство этого произведения обусловливается не только религиозной идеей неизбежности судьбы, определенной высшими силами, но прежде всего темой труда.

Прооймий намечает основные задачи автора: «Нижеследующие изыскания Геродот Галикарнасец представляет для того, чтобы от времени не изгладились из нашей памяти деяния людей, а также чтобы не стали безвестными великие и достойные удивления подвиги, исполненные частью греками, частью варварами, особенно же и для того, чтобы не была забыта причина, по которой возникла между ними война» (перевод Ф. Мищенко) ('Ηροδότου άλ'καρνησσέως ίστοριης άπόδεςίζ ήδε, ώς μήτε τα γενόμενα έξ άνθρώπ'ίον τώ ypôvto έςίτηλα γένηται, μήτε εργα μεγάλα τε καί θωμαστά, τα μέν 'Еλλησι τα δε βαρβάροισι άποδεχθέντα, άκλεέα γένηται, τά τε άλλα και δί5 ην αίτίην έπολέμησαν άλλήλοισι).

Считать (как это делает Ф. Фоке)[79], что последние слова прооймия были прибавлены позднее и не имеют основного значения для формулировки темы, едва ли возможно. Ведь и во втором члене этой формулировки, где говорится о «великих и удивительных» деяниях[80], автор счел нужным прибавить: τα μέν ‘Έλλησι, τα δέ βαρβάροισ. Разумеется, было бы слишком узко понимать тему Геродота лишь как задачу изложить причину [вернее, вину (αίτίην)] войны: эта причина станет понятна только в том случае, если представить себе развитие как мирных, так и враждебных отношений между эллинами и варварами. Перед умственным взором Геродота лежал необъятный мир Востока и Эллады во всей его широте и многообразии — обширная арена действия высших сил, определяющих судьбу людей и государств и открывающих ее в загадочных изречениях, в предзнаменованиях и чудесах. Но этот мир давал простор и для деятельности самого человека, который мог увековечить себя в славных деяниях, мог проявить свою мудрость и свои не поддающиеся контролю разума страсти, создать своеобразные и удивительные для других народов нравы, обычаи, сооружения и пр.[81] Нам кажется, что правильное решение проблемы труда Геродота обусловливается соединением всех трех моментов, каждый из которых выдвигали как нечто исключительно вносившее единство в этот труд: 1) идеи об отношении Эллады и Востока; 2) религиозной идеи αδύνατον άποφυγεΐν и 3) стремления охватить жизнь и людей во всем их многообразии.

При таком взгляде на задачи древнего автора становятся понятными также многочисленные и обширные экскурсы, казалось бы, не имеющие прямого отношения к теме, в частности и интересующий нас экскурс о двух наиболее могущественных государствах Греции (Her., I, 56–70). Идея αδύνατον άποφυγεΐν помогает автору объединить собранный им огромный материал (вернее, его отдельные части, как, например, историю Креза или похода Ксеркса), внести в него известный порядок, но еще большую роль в этом объединении играет мысль об отношениях двух миров, развиваемая в рамках истории Персидского государства и его завоеваний.

Если не все содержание «Истории» связано с религиозной идеей о неизбежности событий, определенных мойрой, то тем более нельзя охватить это содержание с точки зрения его формы, различных стилей, применяемых автором в соответствии с характером той или иной части произведения. Али собрал и проанализировал богатый фольклорный материал, использованный в «Истории» Геродота[82]. Он также убедительно показал, что эта «История» представляет собою искусное сочетание различных литературных жанров. Но рассмотрение глав 59–64 первой книги у Али свидетельствует, что и его наблюдения распространяются не на все изложение. Он признает, что данный отрывок представляется историческим по своему содержанию, простым по стилю, хотя по некоторым мотивам (чудо в Олимпии) стоит на одной ступени с рассказом о жертве, принесенной пророком Илией (I Цар., 18, 38), и легендой о Пердикке, предке македонских царей (Her., VIII, 137). Традицию о возвращении Писистрата с помощью Фии Али признает, по-видимому, достоверной, а версию относительно причины ненависти Алкмеонида к Писистрату в связи с его поведением по отношению к дочери Мегакла считает «настоящей сплетней» и поэтому подлинно исторической (?). Но главное не в этом, а в том, что и фольклор может служить разным целям, может быть использован по-разному. Ярким примером этого, как увидим, служат и главы 59 и следующие.

В них центральное место занимает Писистрат. Геродот начинает характеристику положения Афин с фразы о том, что Афины в это время были угнетены тираном и их раздирали распри. Затем следует рассказ о чуде в Олимпии, которое произошло во время пребывания на празднестве отца Писистрата, Гиппократа. Далее говорится о захвате Писистратом власти, об его неоднократном изгнании и возвращении (I, 59–63) и, наконец, об «укоренении» власти тирана (I, 64). Как и во многих других случаях, и в этих главах причудливо смешиваются чудесные происшествия, анекдотические подробности, рассказы о прорицаниях и ценные исторические сведения. Задача и состоит в том, чтобы как-то выделить эти разнородные элементы.

Общее отношение Геродота к тирании в Афинах двойственно: афинский народ был угнетен Писистратом (I, 59), он был им обманут, притом не один раз (I, 59, 60), но в то же время «отец истории» признает, что тиран прославился великими подвигами в войне с мегарянами, что он пользовался властью, сохраняя существующий строй, превосходно управляя государством (I, 59,). Рассказ о чуде в Олимпии (I, 59) связан как с религиозными идеями автора, так и с его политическими воззрениями и должен быть сопоставлен с аналогичными рассказами, которые мы встречаем в различных местах труда Геродота. Термин, которым он пользуется обычно при этом, — τέρας, чудо. Чудо — нарушение естественной связи явлений, естественных законов, указывающее волю божества, имеющее сокровенный смысл. Поэтому оно должно быть правильно истолковано, так же как и оракулы, и должно служить руководством к действию. Значение оракулов и предзнаменований приблизительно такое же (VI, 27) и нередко они упоминаются вместе с известием о чуде. Обычно чудо предвещает грядущие несчастья данному лицу, городу или стране. Землетрясение на Делосе — чудо, которое явило людям божество как знамение грядущих бед (VI, 98). Такими чудесами были события перед выступлением Ксеркса в поход против греков (VII, 57). По поводу первого из них, когда лошадь родила зайца, Геродот замечает: это «великое» и «без труда истолковываемое» чудо означало, что Ксеркс намеревался вести войско на Элладу с великолепием и роскошью, а на обратном пути он придет в то же самое место, спасая жизнь в бегстве[83]. Печальным знамением для Артаикты было чудо, когда засоленная рыба билась и трепетала при поджаривании, подобно только что выловленной (IX, 120). Появление в Сардах множества змеи, которых поедали лошади, уходившие для этого с пастбищ, предвещало нашествие чужеземцев (персов) и покорение Лидии[84].

Подобным чудом было и происшествие в Олимпии[85] с жертвой Гиппократа, отца Писистрата. Понятно, почему рассказ о нем открывает повествование об афинской тирании. Нет ничего несправедливее и кровожаднее тирании (V, 92, 1), тирания — несчастье для народа. Чудо в Олимпии и предвещало гнет тирании, печальное положение, в которое скоро попадут афиняне. Ближайшую аналогию этому эпизоду представляет рассказ о возникновении тирании Кипсела в Коринфе. Правда, в нем речь идет не о чуде, а об оракулах, но основной смысл его тот же: показать, какое ужасное и притом неминуемое несчастье ждало коринфян — установление власти жестокого тирана — и как, несмотря на все человеческие усилия, предотвратить это несчастье, избежать его не удалось.

Совершенно иной характер носит другой эпизод с предсказанием (1, 62: χρηστήριον). Перед Писистратом предстает прорицатель акарнанец Амфилит, посланный божеством (τείγ; πομπ). Говорит он стихами, по божественному вдохновению. Геродот придает великое значение правильному пониманию оракула. Неверное или несвоевременное истолкование предсказания играет решающую роль в истории Креза (I, 90–91), который превратно понял слова дельфийского оракула, и Камбиза, который понял (συλλαβών) предсказание о месте, где он умрет, слишком поздно (III, 64). В противоположность пониманию изречения пифии о Саламине толкователями оракулов, Фемистокл предложил другое, согласно которому изречение, если его правильно понимать (συλλαμβάνοντι κατά το όρ^όν), предрекало поражение варваров (VII, 143). Важно, таким образом, не только получить предсказание, но и верно его понять (συλλαμβάνει) и принять к руководству (δέκεσθαι). Писистрат понял и принял пророчество Амфилита (I, 63; συλλαβών το χρηστήριον και φας δέκεσθαι το χρησΌέν), т. е. решил действовать согласно ему, и поход его увенчался полным успехом. Здесь в рассказе Геродота уже нет ни одной черты, которая свидетельствовала бы о неблагоприятном отношении к Писистрату. Выражение Όείγ; πομπή употребляется историком, когда он рассказывает о гибели мага от руки персидских вельмож (III, 77), о прибытии самосцев в Тартесс (IV, 152), о появлении таинственного корабля, которого никто не посылал, перед коринфянами, бежавшими из морской битвы (VIII, 94). Во всех этих случаях нет ничего, что указывало бы на неблагоприятное или ироническое отношение автора к такому «указанию божества».

[46] Р. Ю. Виппер. Лекции по истории Греции, ч. 1. М., 1906; его же. История Греции в классическую эпоху. М., 1916, стр. 96, 144, 149 сл.

[47] Р. Ю. Виппер. Лекции…, стр. 64 сл.

[48] Р. Ю. Виппер. История Греции…, стр. 68; ср. стр. 136.

[49] М. М. Хвостов. О социальном характере афинской тирании. — «Сборник статей в честь Д. А. Корсакова». Казань, 1913, стр. 458–464; его же. Сисахтия Солона. «Филологическое обозрение», т. XIII, кн. 1. М., 1897, стр. 3–26; ср. его же. История Греции. М., 1924, стр. 142.

[50] М. М. Xвостов. О социальном характере…, стр. 459; его же. Сисахтия Солона, стр. 22 сл.

[51] М. М. Хвостов. О социальном характере…, стр. 463, его же. Сисахтия Солона, стр. 23–24.

[52] М. М. Хвостов. О социальном характере…, стр. 462–463.

[53] См. А. И. Тюменев. Очерки экономической и социальной истории древней Греции, II. 11 г., 1922; его же. Главы в «Истории древнего мира». — ГАИМК, т. II и III. История древней Греции, ч. 1. М., 1936; ч. 2. М., 1937; его же. История античных рабовладельческих обществ. М.—Л., 1935; В. С. Сергеев. История древней Греции. ОГИЗ, 1948; «Древняя Греция». Изд-во АН СССР. М., 1956; (Всемирная история», т. I. М., 1955; К. М. Колобова. Очерки истории древней Греции. Л., 1958; eе же. Издольщина в Аттике. — ПИДО, 1934, № 11–12; ее же Революция Солона. — «Уч. зап. ЛГУ», серия ист. наук, вып. 4. Л., 1939; С. Я. Лурье. К вопросу о роли Солона в революционном движении начала VI в. — Там же; его же. История античной общественной мысли. М.—Л., 1929; его же. История Греции, ч. 1. С древнейших времен до образования Афинского морского союза. Л., 1940.

[54] А. И. Тюменев. История древней Греции, ч. 1, стр. 184.

[55] А. И. Тюменев. История древней Греции, ч. 1, стр. 203; ср. его ж с. Очерки…, II, стр. 40 сл.

[56] А. И. Тюменев. Очерки…, II, стр. 22.

[57] А. И. Тюменев. История древней Греции, ч. 1, стр. 185.

[58] Там же, стр. 187, ср. стр. 194.

[59] Там же, стр. 190.

[60] Там же, стр. 201.

[61] Там же, ч. 2, стр. 10.

[62] Там же, стр. 23.

[63] Там же, стр. 26.

[64] В изложении, по-видимому, допущена ошибка при перечислении. Указав на эти партии в таком порядке: 1) паралии, 2) педиаки, 3) диакрии, автор далее пишет: «Первая состояла главным образом из землевладельцев старого закала, вторая преимущественно из землевладельцев — купцов, третья — из разорившихся дворян, стоявших под угрозой быть выкинутыми из среды аристократии». Очевидно, здесь характеристика «первой» партии относится к не-диакам, а не к паралиям, и наоборот.

[65] G. Hignett. A History of the Athenian Constitution to the End of the Fifth Century В. C. Oxford, 1952, стр. 109.

[66] W. How and J. Wells. A Commentary on Herodotos, v. I. Oxford, 1912, стр. 81 сл.

[67] С. Hignett. Указ. соч., стр. 109.

[68] W. Aly. Volksmärchen, Sage u. Novelle bei Herodot u. seinen Zeitgenossen. Göttingen, 1921, стр. 41.

[69] О разных стилях и элементах повествования Геродота см. А. Доватур. Повествовательный и научный стиль Геродота. Изд. ЛГУ, 1957; см. также W. Aly. Formprobleme der frühen griechischen Prosa. Leipzig, 1929, стр. 44 сл., 63 сл.

[70] См. F. Jасоby. Herodotos. — RE, SB. II, стб. 334 сл.

[71] Точнее: из глав 1–94 в 16 главах говорится только о греческих племенах и государствах, в 38 — об их взаимоотношениях с Лидией (войны, связи с Дельфами, Солон), персами и финикиянами и в 40 — речь идет только о восточных областях.

[72] Kroisos-Logos. Ср. F. Hellmann. Herodotos Kroisos-Logos. Berlin, 1934.

[73] F. Hellmann. Указ. соч., стр. 74–75.

[74] Там же, стр. 69.

[75] Там же.

[76] Там же, стр. 75.

[77] Там же, стр. 1—14.

[78] См. О. Regenbogen. Ilerodot und sein Werk. Ein Versuch. — «Antike», 1930, стр. 202.

[79] F. Fосkе. Herodot als Historiker. — «Tübinger Beiträge zur Altertumswissenschaft», H. 1. Stuttgart, 1927, стр. 1–2; F. Jасоby. RE, SB. II, стб. 334; C. Я. Лурье. Геродот. M.—Л., 1947, стр. 124.

[80] При решении вопроса о значении слова εργα в прооймии — «сооружения» (Якоби и др.) или «деяния» — мы должны согласиться со сторонниками второго взгляда. Кроме аргументов, приведенных Фоке (указ. соч. стр. 1–2), ср. Her., I, 207 в конце; II, 10 и др.

[81] Cр. А. Доватур. Повествовательный и научный стиль Геродота, стр. 100 и 126.

[82] W. Aly. Volksmärchen, Sage u. Novelle, стр. 41.

[83] Her., I, 59: μεγάλα εργα; ср. проймион.

[84] Her., I, 78; ср. также III, 153; Vil ’ 37 и др.

[85] См. о нем и об оракуле Амфилита R. Crahay. La littérature oraculaire chez Hérodote. Paris, 1956, стр. 252 сл.