Борьба политических группировок в Аттике в VI веке до н. э.: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

В этой картине социальных отношений в досолоновской Аттике много неясного. В ней можно отметить три различных элемента: 1) идею концентрации земли, 2) данные об аренде и 3) известие о долговой практике (личной кабале). Совершенно невероятно, что земля была в руках немногих и что все земледельцы были лишь арендаторами и должниками богачей. Такой концентрации земли мы не наблюдаем и в IV в. Признание ее наличия уже в VII — начале VI в. делает необъяснимой всю последующую историю Аттики. Если для сравнения обратиться к произведениям Солона, то в них мы найдем лишь указание на долговые камни, поставленные во многих местах, свидетельствующие о том, что первоначально самостоятельные земельные владения отдавались в залог, но отсюда еще далеко до вывода о концентрации всей земли в руках немногих.

Об аренде у Солона нет пи слова, зато в «Афинской политии» она играет решающую роль. Термины, служащие для обозначения арендаторов, — это пелаты и гектеморы. Пелатами впоследствии называли батраков, работающих за плату в чужом хозяйстве[517], или зависимых людей, клиентов[518]. Таких людей было, вероятно, немало в период господства аристократии; можно даже, предполагать, что первоначально большая часть населения хоры принадлежала к ним, но трудно согласиться с тем, будто все они обязательно были арендаторами и именно арендаторами на условии уплаты одной шестой урожая. В этом отношении Аристотель расходится с Солоном, у которого упоминание о долговых камнях скорее указывает на мелких землевладельцев, попадавших в нужду. Аристотель же говорит об арендаторах, которые не могли внести вовремя арендную плату и в результате этого оказывались в неволе вместе со своими семьями. Объяснение Вудхауза и его последователей представляется, как мы стремились показать, односторонним; его предпосылка — убеждение в полной достоверности сообщения Аристотеля. Если допустить, что в основе отношений, так ярко изображенных в «Афинской политии», была позднейшая «покупка с правом выкупа» (πρασις έπι λύσει), то эта практика могла привести к утрате должником земли, но не личной свободы. Залог участка представлял уже шаг к смягчению долгового права. Можно понять также, что крестьянин, очутившись в великой нужде, продавал детей (как, например, в Китае, в правление династии Хань), но неясно, каким образом дети попадали в кабалу, если отец отдавал в залог свой участок. В общем в известии Аристотеля следует, как нам кажется, видеть результат некоторого обобщения и упрощения реальных отношений, вследствие чего одна из возможных категорий должников оказалась единственной.

Проследим ход изложения в «Афинской политии», где рассказ о реформах Солона мы находим в главах 6–12-й, — от того момента, когда Солон взял власть в свои руки[519] и до его отъезда в Египет. Главные моменты этого изложения, прерываемого цитатами из стихотворений Солона, таковы: 1) сисахфия — освобождение демоса в настоящем и на будущее время путем запрещения займов под обеспечение личности должника и отмена долговых обязательств, как частных, так и государственных. Далее следует экскурс по поводу несправедливых, как думает автор, обвинений Солона; 2) описание новой политии и законы Солона (Αθ. π., 6,1–8,5), из которых первым и наиболее важным было запрещение долговой кабалы; рассуждение автора о демократических элементах в политии Солона и о затруднениях, возникавших вследствие неясности формулировок в законах (9,1–10); 3) вторичное упоминание об аннулировании долгов (χρεών αποκοπή) и о реформе денежной системы (10,1–2); 4) рассказ о перемене отношения партий к Солону и его решении уехать из Афин (11,1–2); 5) подтверждение всего сказанного цитатами из стихотворений Солона (12,1–5). Эти цитаты вместе с замечаниями к ним автора трактата касаются следующего: а) промежуточной позиции Солона между партиями[520]; б) отношения Солона к демосу[521]; в) отношения Солона к проекту раздела земли[522]; г) нужды должников и освобожденных от рабства сисахфией[523]; д) снова позиции Солона между двумя партиями[524] и возможности тирании[525].

Из этого обзора видно, что в рассматриваемых главах о реформах Солона выдвигаются следующие три момента: 1) сисахфия, т. е. освобождение от личной кабалы, 2) новая полития Солона и 3) положение реформатора между двумя борющимися силами — демосом и знатью. Если оставить пока в стороне два последних пункта, то в области социальных реформ Аристотель говорит только о сисахфии, представляющей нечто единое — изменение прежнего жестокого долгового права.

Некоторым отходом от этого единства представляется лишь известие о стремлении к разделу земли, поскольку оно как будто свидетельствует о том, что дело шло не только об отмене долгов. При таком понимании мы имели бы для требований радикальной партии (согласно обычному взгляду — диакриев) формулу, совпадающую с радикальными демократическими лозунгами IV в. и эллинистической эпохи: аннулирование долгов и передел земли (γρεών αποκοπή καί γης αναδασμός). Но как раз этот пункт в истолковании Аристотеля и внушает серьезные сомнения.

В конце 28-го фрагмента Солон говорит: «Я не напрасно трудился, мне не нравится как совершать что-либо силой тирании, так и то, чтобы «худые» имели равную долю с благородными в тучной родной земле» (23, 19–21). В толковании этих стихов обычно следовали Аристотелю. Солон выражал, согласно этому распространенному мнению свое неодобрение равному разделу земли. Мы не находим подтверждения такому пониманию в самом стихотворении. Вспомним содержание той его части, которая дошла до нас.

В начале стихотворения— саркастическое введение, слова, вложенные в уста одного из противников реформатора. Солон — не глубокомысленный, не мудрый человек: он не принял счастливого жребия, который давало ему само божество. Можно ведь дать содрать с себя шкуру и погубить весь свой род за один день власти над Афинами, который должен принести изобилие и богатство (23, 5–6). После лакуны Солон говорит уже от своего лица, что он пощадил родину и не запятнал себя тиранией и насилием. Но наиболее важной для социальной истории VI в. является последняя часть, где поэт говорит о тех, кто пришел пограбить с надеждой найти великое богатство, с мыслью о том, что законодатель проявит суровый нрав и осуществит их надежды. Они ошиблись и теперь бросают на него косые взгляды, как на врага.

В этой части он продолжает развивать ту же мысль о борьбе двух сил, что и в некоторых других фрагментах[526]. Естественно ожидать, что в конце стихотворения поэт коснется обеих крайностей, противником которых он выступает, а не одной только. Это мы действительно и находим. Солон отвергает принцип равной доли (ίσομοιρία), а с другой стороны, он противник тирании. Следовательно, в части стихотворения, не приведенной ни Аристотелем, ни Плутархом, ни Аристидом, там, где стояло οι μεν, речь, вероятно, шла о тех, кто побуждал Солона к тирании; ср. начало стихотворения, стк. 5–6: тот, кто это говорит, не является человеком из демоса, ведь претендовать на власть мог один из вождей, а не рядовой афинский гражданин. Тогда становится понятным и противопоставление в конце фрагмента: насильственная власть тирана и равное положение в отечестве благородных и «худых».

Каково значение термина ισομοιρίа? Едва ли его можно истолковать как лозунг передела земли, как призыв к использованию ее в равной доле знатью и демосом. Если в VI в. или даже позднее происходили демократические движения, сопровождавшиеся переворотом в имущественных отношениях, то результатом их никогда не был равный раздел земли, но всегда изгнание знати и захват ее земель победившим демосом. Никакой программы уравнительного раздела мы не встречаем.

Когда афиняне, например, одержали победу над халкидянами на о-ве Эвбее, они захватили землю гиппоботов и поселили на ней 4000 клерухов. Сиракузские гаморы были изгнаны демосом и киллириями. Богачи на о-ве Наксосе также подверглись изгнанию[527]. Поэтому нельзя думать, чтобы при Солоне даже радикальные группировки могли выдвинуть лозунг уравнения во владении землей. Слова Солона лишь еще раз говорят о его промежуточной позиции: он выступал противником как жадных стремлений к власти со стороны «вождей», так и уравнения в политическом отношении «благородных» и «худых».

Думать, что Солон, говоря о «равной доле», мог иметь в виду требования радикальных кругов, стремившихся к земельному уравнению, подобному тому, которое якобы когда-то в Лаконике провел Ликург, нет оснований. Для Аттики единственным и весьма сомнительным известием по вопросу о разделе земли, как мы видели, является рассматриваемый стих Солона. Что касается легенды о Ликурге, то представление о нем как о преобразователе аграрных отношений возникло значительно позднее, когда действительно происходил процесс быстрой концентрации земли в немногих руках, когда родились проекты радикальной земельной реформы, а далекий образ великого спартанского законодателя приобрел новые черты: его стали представлять как реформатора, установившего имущественное равенство, призвавшего «искать превосходства в доблести»[528].

Именно под таким углом зрения Плутарх сопоставляет Солона и Ликурга[529] и пишет о стремлениях демоса, оставшегося недовольным, по его мнению, тем, что Солон не произвел раздела земли и не «установил полного равенства жизненных условий». Но очевидно, что такая точка зрения может характеризовать скорее радикальную программу времени упадка Греции, чем архаическую Аттику. Хотя Плутарх еще до рассказа о реформах Солона говорит о трех партиях — диакриев, педиэев и паралов[530],— основную движущую силу борьбы у него составляет противоположность «богатых» и «бедных». И у него мы находим категорическое утверждение, относящееся, однако, не к земле (как у Аристотеля), а к людям: «Весь демос оказался в долговой кабале у богатых». Эта фраза напоминает характеристику положения римского плебса у Ливия (Liv., II, 29, 8): totam plebem aere alieno demersam esse.

Впрочем, изображение массы населения отличается у Плутарха некоторой двойственностью. С одной стороны, он пишет о зависимости всего народа от богатых, о «бессилии толпы», с другой, этот народ (бедные) выступает у него как волнующаяся и осознающая уже свою силу масса, легко поддающаяся подстрекательству демагога, нуждающаяся в сдерживании, так как иначе она может привести в смятение государство.

Плутарх перечисляет отдельные разряды демоса, оказавшиеся в тяжелом положении: 1) гектеморы, которые у него тождественны с фетами, т. е. батраками, работавшими за плату; 2) несостоятельные должники, порабощенные кредиторами (αγώγιμοι), оставленные в Аттике или проданные на чужбину; 3) должники, сами продавшие своих детей; 4) бежавшие из-за долгов за пределы государства; 5) «наиболее многочисленные и наиболее сильные», решившиеся действовать заодно и освободить несостоятельных должников. Таким образом, в сообщении Плутарха гектеморы — не арендаторы (как у Аристотеля), они отличаются от должников и не составляют всей массы демоса, как в «Афинской политии».

В рассматриваемой нами биографии Солона мы находим 25 выдержек из стихотворений Солона. Эти цитаты приводятся Плутархом по разным поводам и имеют неодинаковое значение. Одни из них должны характеризовать Солона как человека: его отношение к богатству, к «мудрости» (σοφία), к поэзии[531]. Плутарх отмечает известный примитивизм натурфилософских воззрений Солона, как, впрочем, и всех других «мудрецов» того времени, за исключением Фалеса[532]. Другие выдержки даются в связи с биографией Солона (выступление по поводу Саламина, путешествия в Египет и на Кипр, Солон в старости)[533]. Две краткие выдержки характеризуют сисахфию[534]. Остальные отрывки из стихотворений Солона, в том числе и не очень к месту приведенная цитата из пятого фрагмента, приуроченная почему-то к вопросу об участии народа в судах[535], привлекаются для выяснения двух вопросов: отношения Солона к борющимся сторонам и к тирании[536].

Для Плутарха на первом плане социальная борьба, непримиримая противоположность между богатыми и бедными, картина печального положения государства, в котором эта борьба дошла «до высшей точки» и привела в конечном счете к тирании. Автор сосредоточивает главное внимание на том, что являлось основной проблемой социальной истории Греции с IV в. до н. э. и до времени Плутарха.

Разбирая известия «Афинской политии» и биографии Солона и отмечая их субъективизм и односторонность, их тесную зависимость от взглядов авторов и состояния общества, в котором они жили, мы не хотим, конечно, сказать, что в основе этих известий о печальном положении малоимущих земледельцев нет ничего достоверного. Рассмотрев долговое право архаической Аттики, мы можем прийти к заключению, что в поздней традиции отразились отдельные стороны этого права, воспринимавшиеся, правда, под углом зрения уже современной юридической практики. В какой-то мере эта традиция соответствовала действительности VII–VI вв., когда по соседству с имениями богатых аристократов находились участки часто бедствовавших и оказывавшихся в зависимости (вероятно, различного характера) от них «соседей» (πελάται). Но уже в историографии IV в. и тем более позднее эта традиция подверглась переработке и обобщению: теперь уже оказалось, что вся земля находилась в руках немногих, что весь демос был на положении арендаторов (Аристотель), что весь демос находился в личной кабале (Плутарх), что он требовал передела земли и т. д.

Сисахфия ликвидировала личную кабалу и улучшила положение освобожденных кабальных, но едва ли можно думать, что она совершенно изменила направление развития и превратила большую часть населения страны, состоявшую из массы неоплатных должников, лишившихся права распоряжения своей землей или даже самой земли, в сильное крестьянство. Пахари, виноградари, садоводы и огородники, умевшие использовать каждый клочок малоплодородной земли, по-прежнему должны были тяжелым трудом добывать себе средства к существованию. После Солона и это население хоры постепенно приобщается к политической жизни и образует составную часть афинского демоса.

Заключение

Основные линии развития Аттики в VI в. до н. э. были намечены Ф. Энгельсом в его труде «Происхождение семьи, частной собственности и государства»[537]. Главные положения этой работы, в частности главы пятой («Возникновение афинского государства»), и в настоящее время помогают разобраться в сложном лабиринте исторических событий VI в.

Значение труда Энгельса не раз выяснялось в различных аспектах в советской исторической литературе, не говоря уже о всем известном высказывании Ленина, так высоко оценившего работу Энгельса[538]. Однако нельзя не заметить, что в некоторых статьях специалистов по древней истории самый способ выяснения и подтверждения значения книги «Происхождение семьи, частной собственности и государства» возбуждает порою сомнения и во всяком случае представляется недостаточным.

Е. Г. Кагаров строил, например, свое изложение[539] таким образом: он сопоставлял отдельные положения Энгельса со взглядами новейших исследователей независимо от общеисторических воззрений последних и без рассмотрения направлений, к которым они принадлежат. Однако доказательство правильности методологических установок и выводов Энгельса таким путем, т. е. тем, что его утверждения совпадают со взглядами Бузескула или Бузольта и т. д., как нам представляется, не является убедительным приемом при выяснении ценности труда Энгельса. Ведь значение любого исследования, автор которого ставил перед собой задачу более или менее широкого исторического синтеза, заключается не столько в отдельных утверждениях, сколько в основных выводах, в концепции автора и его методе. Поясним примером. Тот факт, что Энгельс признавал навкрарии территориальным делением и что это же признают некоторые исследователи нашего времени, сам по себе доказать еще ничего не может[540].

Притом Е. Г. Кагаров сопоставляет выводы Энгельса лишь с позднейшими трудами, тогда как место исследования Энгельса в историографии не может быть выяснено без тщательного сопоставления с современными Энгельсу научными взглядами, так как только таким путем можно представить себе вклад, который он сделал в науку об обществах древнего мира. Такое сопоставление должно явиться предметом специального изучения. В нашем изложении мы ограничимся лишь тем, что напомним основные черты в изображении возникновения афинского государства в книге Энгельса.

Пятую главу этой книги («Возникновение афинского государства») следует рассматривать в тесной связи с предшествующими четырьмя главами, посвященными «доисторическим ступеням культуры», общественному строю до возникновения классов и государства. В этих главах развертывается широкая картина развития человечества начиная с эпохи дикости — «детства человеческого рода»[541]. Основная проблема, занимающая Энгельса, — это проблема перехода от варварства к цивилизации. Его исследование позволяет осветить «разительную противоположность между ними обоими»[542]. Формы семьи отражают господствующие отношения. Заслуга Моргана заключается в том, что он воссоздал первобытную форму семьи на основании системы родства и доказал, что род представляет собой учреждение, общее для всех народов. Таким образом, Морган «вскрыл перед нами основные черты общественного устройства первобытной эпохи до возникновения государства[543]. Содержание пятой главы и составляет изображение перехода от одной формы общественных отношений (гентильной организации) к другой (классовому обществу, с образованием которого возникает и государство).

Для времени господства родового строя характерны социальная однородность, отсутствие разделения на богатых и бедных, воспроизводство из года в год того же способа добывания средств к существованию[544].

Этот строй предполагает крайне неразвитое производство. Он должен был уступить место другому общественному устройству в результате экономического прогресса.

В пятой главе своего труда Энгельс и ставит своей задачей показать, в силу каких причин и каким образом совершился этот переход в Афинах и к каким результатам он привел. Переход совершился независимо от воли людей, от их желания. Основная его черта — это то, что люди утрачивают власть и контроль над продуктом своей хозяйственной деятельности, который начинает господствовать над производителем и может быть употреблен во вред ему, для его подавления и эксплуатации.

Развитие обмена и разделения труда способствовало расселению по территории Аттики членов родов и фратрий и появлению в округе фратрии и племени чужаков, не принадлежавших к этим организациям[545]. В населении Аттики образовались новые группы (соответственно промыслам) с новыми общими интересами. Для этих групп не было места в рамках родовой организации. Развитие денежного хозяйства вызвало разорение мелкого крестьянства и ослабление охранявших его родовых уз[546]. Новое обычное право способствовало этому разорению и эксплуатации крестьян знатными владельцами денег. Территория Аттики была усеяна закладными камнями; участки крестьян стали переходить в собственность ростовщиков-аристократов, а сами бывшие их владельцы вместе с семьями были обращены в рабство. Родовой строй был бессилен помочь крестьянству[547]. Новые экономические и социальные отношения не могли найти себе место в его рамках.

Параллельно с экономическими и социальными изменениями зарождается и первоначально «незаметно» развивается государство[548]. Возникают центральное управление, новые должности. Вместо родового начала вводится территориальный принцип, появляется публичная власть[549].

На фоне этого развития, черты которого характеризуют всю интересующую нас эпоху (VII–VI вв.), Энгельс рассматривает традицию о законодательстве Солона, затрагивает вопрос о борьбе в последующие 80 лет и подробно характеризует законодательство Клисфена. «Политическая революция» Солона и была связана непосредственно с развитием товарного производства и разорением крестьянства. Сисахфия была направлена не против дальнейшего развития этого производства, но против применения норм долгового права, служивших привилегиям знати в новой обстановке. Законодательство Солона усилило возникающее государство и способствовало росту влияния имущих классов и падению родового строя.

[517] Plat., Euth., 4, C.

[518] Plut., Rom., 13; cp. Liddle and Scott. Lexicon, s. v.

[519] Αθ. π., 6,1: κύριος οέ γενομενος των πραγμάτων.

[520] Arist., Αθ. π., 12,1; Sol., 5,1–6.

[521] Arist., Αθ. π., 12,2; Sol., 5,7–10.

[522] Arist., Αθ. π., 12,3; Sol., 23, 13–21. Так представляет дело Аристотель. В действительности то же, что и в Αθ. π., 12,1: там говорится о позиции Солона против крайних политических устремлений, см. ниже.

[523] Arist., Αθ. π., 12,4; Sol., 2,24.

[524] Arist., Αθ. π., 12,5; Sol., 25, 1–5.

[525] Arist., Αθ. π., 12,5; Sol., 25, 6–10.

[526] Ср. οι δ’έφ άρπαγαίσιν ήλθον. Очевидно, ранее стояло οι μèv, т. е. одни…, другие…

[527] Hom., V, 30.

[528] Plut., Lyc., 8.

[529] Plut., Sol., 16.

[530] Там же, 13,2.

[531] Plut., Sol., 2,2; 2,3; 2,4; 3,3; 3,5.

[532] Там же, 3,6–8.

[533] Там же, 8,2; 26,11; 26,4; 31,7.

[534] Там же, 15,6.

[535] Там же, 18,5.

[536] Там же, 14,8; 14,9; 16,3; 16,4; 25,6; 30,3; 30,8; Plut., Val. Popl., 25,6.

[537] К. Маркс и Ф. Энгельс. Собр. соч., т. 21.

[538] В. И. Ленин. Соч., т. 29, стр. 436.

[539] Е. Г. Кагаров. Взгляды Энгельса на происхождение афинского государства в свете новейших исторических исследований. — «Известия АН СССР», VII серия. Отделение общественных наук, 1931, № 9, стр. 921–936.

[540] Е. Кагаров. Указ. соч., стр. 930; ср. также рассуждение относительно роста числа рабов (стр. 928).

[541] Ф. Энгельс. Происхождение семьи, частной собственности и государства. — К. Маркс и Ф. Энгельс. Собр. соч., т. 21, стр. 28.

[542] Там же, стр. 33.

[543] Ф. Энгельс. Происхождение семьи, частной собственности и государства. — К. Mаркс и Ф. Энгельс. Собр. соч., т. 21, стр. 86.

[544] Там. там же, стр. 112; ср. стр. 98.

[545] Там же, стр. 109–110; 113–114.

[546] Там же, стр. 110.

[547] Там же, стр. 113.

[548] Там же, стр. 114.

[549] Там же, стр. 114, 117.