Двадцать шесть
Потолок в больничной палате теперь лазурного цвета, словно небо после урагана. Люди удивляются, как небо может быть таким ясным после страшной бури. Ничего удивительного. Гэбриел однажды сказал: ураган отмывает небеса дочиста, чтобы нам было на что полюбоваться и отвлечься от причиненных им разрушений.
Наша жизнь устроена точно так же. Если найти в ней что-то хорошее и чистое, остальное уже не важно. Я не понимала этого, пока не провалилась под пол Карроумора.
Сисси поливает многочисленные цветы и тихонько напевает себе под нос. Я помню песню, но не могу вспомнить название. Жаль, Ларкин здесь нет – она бы обязательно подсказала. Я знаю, откуда взялась эта необычная привычка – помнить названия всех песен. Когда мы с Мэком ссорились, музыка становилась для Ларкин ясным небом, на котором можно сосредоточиться, чтобы не видеть плохого.
Я снова парю под потолком. Мелькает желтое платье – теперь я знаю, мамино. Нетерпеливо рычит машина Эллиса.
– Я попросила Мэка спустить с чердака старый фотоальбом. Хочу показать Ларкин фотографии, – говорит Сисси. Она ставит лейку на пол у окна и садится рядом со мной. – Я обещала, что мы с тобой обязательно посмотрим их вместе, поэтому не буду убирать альбом, пока ты не придешь в себя.
Она сама-то верит в то, что говорит, или просто хочет меня утешить? Сисси зажимает руки между колен, будто школьница, и я тихонько хихикаю про себя – уж очень забавно видеть ее такой. Сисси всегда держалась серьезно, словно материнство – настолько тяжелая и важная работа, что выглядеть иначе просто непозволительно. Конечно, теперь-то мне все понятно. Может, если бы я узнала правду раньше, то вела бы себя по-другому и нам обеим было бы гораздо легче.
– Ларкин видела отчет о пожаре. Начальник пожарной охраны напротив записи о смерти твоей мамы сделал пометку «подозрительно». – Сисси молчит, словно ожидает моего ответа. – Мне кажется, ты догадывалась об этом, только не могу понять откуда. Ты ведь тогда была совсем маленькой.
Сисси смотрит в окно; там видна лишь стена другого здания.
– Ты написала на ленте «Я знаю про Маргарет». Ты имела в виду то, что произошло во время пожара?
Она снова замолкает. Я собираю все силы, чтобы побороть тяжесть, удерживающую меня между жизнью и смертью. Нужно рассказать о том, что знаю и откуда мне стало об этом известно. Я обнаружила правду вовсе не в официальных рапортах, а там, где Сисси ни за что не догадалась бы искать. В тайнике, скрытом у всех на виду.
– Меня допрашивали полицейские и главный пожарник, – говорит она. – Я сказала, что приехала присмотреть за тобой и Маргарет, и это чистая правда, но кое-что утаила. Я боялась – если расскажу, мне не позволят заботиться о тебе. Для меня не существовало ничего важнее, ведь ты с самого начала должна была стать моей дочерью.
По потолку идет рябь, словно по воде. Мои узы слабеют. Я внимательно слушаю Сисси: похоже, она вот-вот откроет правду, которая поможет мне освободиться.
– В тот вечер я чувствовала себя совсем разбитой, вся извелась от беспокойства. Мы думали, что вы уехали, и очень за вас переволновались, особенно за тебя. Ты была совсем малюткой – всего два годика. Маргарет подвергла тебя опасности, ведь вы должны были уехать в Огасту. Помню, я ужасно злилась на Маргарет. Никто не знал, где вы и что с вами. Начиналась буря, но мы с Битти отправились искать вас. Конечно, мне сразу пришло в голову, что вы в Карроуморе. Я ехала сквозь ливень, от нервов руки соскальзывали с руля. Чудом не сорвалась с моста. Понятия не имею, как мне удалось добраться целой и невредимой.
Она с трудом сглатывает, глядя куда-то в даль, и продолжает:
– Приехав в Карроумор, я не увидела машины твоей мамы, поэтому решила, что вас здесь нет. Только потом я узнала – Маргарет припарковалась с другой стороны дома. Бушевал ураган, и мне не пришло в голову заглянуть за угол.
Сисси берет с прикроватного столика флакончик с лосьоном для рук. Она так расстраивается, будто это доктора виноваты, что мои руки и ногти не в идеальном состоянии. Жаль, я не могу напомнить ей, что занимаюсь реставрацией старой мебели.
Сисси принимается втирать лосьон в сухую кожу и растрескавшуюся кутикулу. Ее прикосновения едва чувствуются – рука словно затекла. Я как цикада: все думают, что я лежу в постели, а на самом деле я под потолком. Однако мне нравятся эти ощущения; чувствую себя любимой. Только сейчас я начинаю понимать, как сильно Сисси меня любит. Надеюсь, она все же вспомнит, почему мои руки огрубели.
– Я испугалась, что вы пропали, – говорит она, вытирая глаза рукавом. – Если бы с тобой случилась беда, я никогда бы не простила Маргарет. И себя тоже.
Сисси замолкает. На мою руку падает слезинка.
– К счастью, я нашла вас целыми и невредимыми. Я сказала полицейским и пожарным, что спала и не заметила, как начался пожар. Так оно и было. Меня спрашивали, почему я находилась в спальне, а не в погребе или другом безопасном месте, где можно укрыться от бури, и я ответила, что не знаю. Это моя единственная ложь о том вечере. Я все помню, но правда слишком постыдна.
Сисси пересаживается на другой край кровати и принимается за вторую руку. Ее движения медленные, совсем старческие. Мне становится грустно, ведь это все из-за меня. Я хочу сказать, что люблю ее, и попрощаться, но не знаю, как.
– Ты должна поделиться тем, что выяснила про Маргарет. У меня на сердце неспокойно: вдруг я сделала во сне что-то дурное? Мне нужно узнать правду.
Сисси вздыхает.
– Полицейские спрашивали: может, я уронила свечу, или оставила ее слишком близко к занавеске, или закурила сигарету. Ерунда какая. В жизни не выкурила ни одной сигареты, – ворчит она. – В чудом уцелевшей пепельнице нашли окурки. Ничего удивительного: Битти дымила как паровоз, а мы с ней приезжали в Карроумор почти каждый день.
Треск в потолке стихает. Звук выдавливаемого лосьона кажется еще громче. Голос Сисси изменился, словно она выпила горькое лекарство и не может избавиться от противного привкуса.
– Почти каждый день. – Она, не скрываясь, плачет и вытирает слезы рукавом. – Это было все равно что ходить по битому стеклу, но я с радостью приезжала туда, лишь бы побыть с тобой.
Медсестра объявляет, что пора принимать ванну. Сисси встает, улыбается, убирает лосьон и целует меня в лоб.
– До свидания, малышка Айви. Я приду завтра. – Она подходит к двери и оборачивается. – Пожалуйста, просыпайся, дорогая. Прошу тебя.
Я слышу ее шаги по коридору, чувствую запах лосьона. Надеюсь, она тоже его чувствует. Мои ухоженные руки стали хрупкой преградой, не позволяющей мне снова взмыть под потолок.