– Папа! – воскликнула я, боясь за него, испытывая благодарность и гордость.
– Инфанта! – зашипел регент, вскакивая на ноги. – Святым Виттом клянусь, это неестественные мерзости. Бездушные звери!
Граф Пезавольта фыркнул.
– Не могу поверить, что вы волновались о нашей верности, но готовы доверять этим существам. Как вы можете быть уверены, на чьей они стороне, драконов или людей? Моя посланница, кажется, уже готова выбрать Горедд прежде Ниниса. Это всего лишь первая волна ее предательства?
– Я выбираю то, что правильно, – огрызнулась дама Окра. – Чего ожидаю и от вас, сэр.
Комонот повернулся к Нинису и Самсаму. Его глаза сверкали, но голос был полон спокойной властности.
– Вы не видите, что это уже не дракон против человека? Раскол теперь между теми, кто считает, что мир стоит сохранить, и теми, кто бы держал нас в состоянии войны, пока одна сторона не уничтожит другую.
– Есть драконы, которые видят плюсы Мирного Договора. Они присоединятся к нам. Молодежь выросла на идеалах мира. Они не станут симпатизировать седым генералам, которые хотят вернуть свои груды сокровищ и охотничьи угодья.
Он повернулся к Глиссельде и указал на небо.
– Чему мы, драконы, научились у вас, людей, так это тому, что вместе мы сильнее. Не нужно весь мир захватывать одним. Давайте объединимся, чтобы поддержать его.
Принцесса Глиссельда встала, обошла огромный дубовый стол и обняла Комонота, отбросив все сомнения. Она не отдаст его генералам. Мы будем воевать за мир.
36
Собрание завершилось. Регент и граф Пезавольта поспешно покинули комнату. Глиссельда и Киггз уже склонили головы друг к другу, планируя, как лучше обратиться к совету днем. Принцесса застенчиво улыбалась своему жениху.
– Ты был прав: Нинис и Самсам это плохо восприняли. Я надеялась работать эффективно, но стоило встретиться со всеми по отдельности. Злорадствуй, если хочешь.
– Даже не собирался, – мягко сказал Киггз. – Инстинкт не подвел тебя. Они бы все равно потом узнали о полудраконах и обвинили бы нас в двуличности. Они это переживут.
Я уставилась на затылок принца, словно могла понять, привык ли он сам к этой мысли. Если его отказ смотреть на меня что-то значил, то ответ нет. Я заставила себя отойти и позволила им продолжить планирование.
Отец ждал меня в коридоре, скрестив руки на груди. В его глазах застыла тревога. Он протянул руку, когда увидел меня. Я взяла ее, и мы стояли молча некоторое время.
– Мне жаль, – наконец сказал он. – Я так долго жил в этой тюрьме, я… я внезапно понял, что больше не могу.
Я сжала его руку и отпустила.
– Ты сделал лишь то, что я собиралась. Что теперь? У гильдии юристов должно быть наказание для юристов, нарушивших закон. – У него жена и четверо детей, которых нужно содержать. Я не могла заставить себя упомянуть об этом.
Он безрадостно улыбнулся:
– Я готовился к своему слушанию шестнадцать лет.
– Простите, – произнес голос слева от меня, и, повернувшись, мы увидели стоящего рядом Комонота. Он прочистил горло и пробежал покрытой драгоценными камнями рукой по щекам. – Вы являетесь… были… человеком, имевшим связь с безымянной… то есть Линн, дочерью Имланна?
Папа напряженно поклонился.
Комонот ступил ближе, осторожно, как кошка.
– Она покинула дом, свой народ, науку, все. Ради вас. – Комонот коснулся лица моего отца толстыми пальцами: левой щеки, правой, носа и подбородка. Мой отец выдержал это с каменной решимостью.
– Что вы? – спросил Ардмагар с внезапной суровостью в голосе. – Не испорченный маньяк. Вы известны на севере как бесстрастный толкователь Мирного Договора – вы это понимаете? Вы защищали драконов в суде, когда никто другой не стал бы этого делать. Не думайте, что мы не заметили. И все же именно вы забрали нашу дочь.
– Я не знал, – хрипло ответил мой отец.
– Нет, но она знала. – Комонот положил руку на лысеющую голову отца, зачарованный тайной. – Что она видела? И почему я этого не вижу?
Папа отошел, поклонился и направился дальше по коридору. На мгновение в печальном изгибе его плеч я увидела то, что Комонот не мог: внутреннюю добропорядочность, бремя, которое он нес так долго, бесконечные попытки сделать все правильно, несмотря на это необратимое зло. Горюющего мужа и испуганного отца, автора всех этих любовных песен. Впервые я поняла.