Другое здание.
Другой район.
Совершенно незнакомые люди на ресепшене.
Пришлось предъявить удостоверение, срок которого закончился девять месяцев назад, и долго объясняться с охранниками. Спасло то, что они находились в предпраздничном настроении накануне сочельника и не видели во мне угрозы.
В руках я держал упакованный в разноцветную бумагу подарок для Кима. Чего стоило выбрать его! Какие мучения пришлось пережить, разыскивая нечто такое, что могло бы сказать ровно то, что я чувствовал к нему.
Войдя в лифт, я выдохнул.
Что бы с нами ни произошло за этот год, он всё ещё был Кимом, которого я знал. Мой визит его удивит, но обрадует – так мне казалось.
В новом здании под нужды редакции отвели сразу два этажа. Я смотрел, как одна за другой загораются кнопки, сомневаясь во всём на свете. Не стоило сюда сегодня приходить и уж тем более с таким неоднозначным презентом. Ким сразу поймёт, что я думал над этим не один час. Хорошо это или плохо? Понятия не имею.
Тем временем створки разъехались, добро пожаловать на седьмой этаж. В конце длинного коридора слышались голоса – один из них принадлежал Киму.
— Собираем всю свою ловкость, сообразительность и профессионализм. Я хочу от вас нормального выпуска: без поблажек, без мыслей и предположений, что нормальные люди не будут втыкать в телевизор в рождественский вечер, понятно?
Сделав несколько шагов, я увидел его. Ким распинался перед своей командой. Настоящий выпускающий редактор.
Он получил новую должность в октябре и, насколько можно было судить, наслаждался своим положением. Я не кривя душой считал, что Ким это заслужил.
— Камилла, на монтаж, тебя уже ждут. Потом будем монтировать сюжет про обезьяну. — На этих словах Ким откинул с лица отросшую чёлку и уставился прямо на меня. — Энди!
— Ким, — с таким же энтузиазмом ответил я.
От его улыбки у меня защемило сердце. Что-то невообразимо большое и радостное раздулось внутри. Ностальгия? Привязанность? Стоило ли оставить всё как есть и не давать этому ощущению названия?
— Так, ребята, ну, работаем. Я буду у себя в кабинете.
Пока все собирали со стола свои блокноты и сценпланы, Ким шагнул ко мне, но остался на почтительном «мы-только-друзья» расстоянии. На нём был галстук, подаренный мной на третий месяц отношений, и пиджак, который мы покупали вместе. В голове тут же замелькали картинки секса в тесной кабинке. Не исключено, что Ким думал о том же; я прочистил горло и поздоровался, чтобы разбавить вязкое напряжение.
— Я думал, этот момент никогда не наступит, — Ким продемонстрировал мне фирменную улыбку.
— Какой?
— Ты… — Он многозначительно окинул меня взглядом с ног до головы. — Здесь.
— Чувствую себя гостем, — честно признался я.
Конференц-зал я помнил смутно: офис со времени моего последнего посещения перекрасили, журналистам обновили столы, обустроили, наконец, кухню. В какой-то момент мои мысли полностью поглотило иррациональное желание увидеть, собираются ли до сих пор в раковине грязные чашки персонала. Кима это выводило из себя, но тогда он был просто журналистом, а теперь мог всерьёз попытаться установить порядок.
— Поговорим в кабинете?
Я согласился, хотя и не планировал оставаться с ним наедине. Альтернативой кабинету был конференц-зал со стеклянными перегородками вместо стен. Мы продолжали стоять у его коллег на виду, и мои ладони уже подрагивали от напряжения.
— Конечно.
По дороге к кабинету выпускающего я смотрел в пол.
Мой уход из редакции, бурный и эмоциональный, видела по крайней мере половина лиц, уставившихся мне в спину сегодня. Хотя они, разумеется, не узнали всей правды. Моё заявление об увольнении легло на стол Киму в полнейшей тишине и, как мне казалось, согласии. Я очень заблуждался, выводя наши отношения на уровень духовного взаимопонимания. Он даже не задумывался о том, какое давление я испытывал. Наоборот: взорвался, начал кричать на меня, говорить глупости — и всё это посреди рабочего дня. У Кима на тот момент кабинета не было, так что представление развернулось в ньюсруме. Его свидетелями стали посторонние люди, я чувствовал себя ничтожеством.
А Ким назвал меня слабаком.
И пусть я почти ненавидел себя, это оскорбление припоминал ему до сих пор. Разве я был слабаком и трусом, когда расследовал с ним убийства? Переживал все тягости судебного процесса? Сидел с ним рядом, следя за количеством выпитого?
— Проходи, Энди. Садись, пожалуйста.