— Так и есть, мальчик мой, — беззаботно согласился я. — А что, снаружи есть место, куда тебе хотелось бы прогуляться?
За маленьким окошком открывалась лоснящаяся, укутанная туманом и испещренная лужами грязевая ширь.
— Я не о том, сэр, — объяснил он, — Я просто подумал — ну, нам не помешало бы размяться, и, может, сразу за горизонтом…
— Я бы сказал, что кора планеты только-только успокоилась. Эпоха интенсивной метеоритной бомбардировки и постоянных вулканических извержений, очевидно, миновала. Континенты встают на свои места, вода собирается в бассейнах морей. На суше жизни нет, а может, ее нет вообще. Дистиллированная вода и химикаты, вымытые из верхних слоев почвы, стекают вниз. Возможно, пока набралась всего пара больших озер; земля такая плоская, что стоки не образуют рек. Вместо суши и моря одна лишь бесконечная равнина грязи. Никаких полярных льдов еще нет. Боюсь, этот мир не слишком разнообразен.
— И все же он современен двадцатому столетию? — засомневался Хельм.
— Он такой, какой стала бы линия ноль-ноль, если бы не целые серии маловероятных совпадений, — объяснил я ему, — создавших именно те условия, при которых возможно развитие жизни.
— Но, сэр, как примитивная жизнь влияет на такие штуки, как ледниковые периоды, вулканическая деятельность и так далее? — задал он очередной тревожный вопрос, словно убедить меня, что такого места нет, означало вытащить нас отсюда.
— Подумай, — предложил я. — Растительная жизнь возникла после того, как моря дистиллированной воды были загрязнены почвенными минералами. Первые растения, водоросли, расщепили имевшийся в избытке углекислый газ и высвободили кислород в атмосферу: второе великое загрязнение, на этот раз воздуха, благодаря которому стало возможным существование животной жизни. Такие животные, как, к примеру, кораллы, построили рифы, влияющие на океанические течения. Затем накапливающиеся растительные остатки дали начало угольным пластам, и, конечно, выделение углекислого газа животными, а также гниющими растениями привело к возникновению парникового эффекта, который оказал решающее воздействие на климат, количество осадков, эрозию и так далее. — Я напомнил сам себе разглагольствующего учителя естествознания в средней школе и посему заткнулся. Требовать продолжения Хельм не стал, что меня вполне устраивало, поскольку поверхностные объяснения у меня в любом случае закончились.
Глава 10
Я попросил Хельма заняться сканером и показал ему, как это делать. Сам же подошел к главному пульту, чтобы покрутить настройки.
— Синий счетчик прыгнул! — крикнул он.
Я уверил юношу, что так и должно быть: прибор измеряет сдвиг энтропии между челноком и окружающей средой. Остальные показания также не сильно отличались от стандартных, пока я не дошел до самого важного: временного градиента. Он оказался повышен.
— Да здесь разрыв больше тысячи лет, — определил я.
— В смысле? Хотите сказать…
— Хочу, — подтвердил я. — Мы застряли на уровне, где Карл Великий[63] только-только умер, если вернуться на линию ноль-ноль.
— Спасателям нас тут вовек не сыскать, — поник Хельм, таращась из открытого люка на движущиеся пласты тумана. — Но и им тоже, — уже веселее добавил он.
Я тоже смотрел наружу. Клочок тумана сместился, и я заметил очертания чего-то, не принадлежащего этому пейзажу: приземистой, богато украшенной коляски, которой не хватало только четверки вороных красавцев меринов в золотой упряжке, чтобы стать экипажем, достойным королевы. Одна дверца была распахнута, позволяя мельком разглядеть пурпурные атласные внутренности.
— Держись крепче, — велел я Хельму. — Хочу перебраться поближе к карете.
Я забрался на сиденье пилота и покатил. Челнок на юз-душной тяге шел легко, несмотря на грязь, и я маневрировал, пока не устроился рядом с коляской и не совместил наши выходы.
— Еще дюйм, сэр! — крикнул Хельм, — Да, так, теперь идеально.
Вокруг люка в том месте, где два транспортных средства соприкасались, колыхалось розовое сияние. Я вернулся к управлению, а любопытный лейтенант изучал внутренности роскошного, но примитивного агрегата. На сиденье лежал белый сверток. И вопил.
— Djaveln! — выпалил Хельм. — Ребенок!
Я шагнул в экипаж, физический контакт с челноком создал энтропийный барьер между мной и окружающей средой. Розовый ореол подернулся рябью, но выдержал. Налицо утечка темпоральной энергии из несовершенного темпорального барьера. Я поднял мягкий, завернутый в одеяло сверток и уставился на мордочку крохотного йлокка. Курносую, беззубую и большеглазую. Сероватый лоб малыша был покрыт пушком, маленькая пухлая ручка бесцельно шарила по одеялу. Я пропал. Хельм топтался у меня за спиной и, споткнувшись, отпрянул, когда я шагнул назад.
— Сэр! — воскликнул он. — Эта странная повозка прямо как королевская карета — она больше, чем кажется!
Я уже обнаружил неприметную откидную панель на спинке сиденья. Хельм потянулся мимо меня и открыл ее, обнажив полностью оборудованную консоль полевого типа — не что иное, как пульт управления челноком.
— Вот крысы! — рявкнул Хельм, глядя на мой сверток. — Какого черта они бросили здесь ребенка? — Он ткнул пальцем в парчовый герб в углу белого одеяльца. — Родители у него, несомненно, люди влиятельные.
Последние слова он произнес почти торжественно. Как верноподданный шведской короны, он крайне почтительно относился к титулам — даже детским. Меня же больше трогала умильность юного зверька, запуская тот же инстинкт, что заставляет сук усыновлять новорожденных котят, а кошек — кормить крысят. Как бы то ни было, мы оба понимали: надо что-то делать.
— Если мы оставим его здесь, он попросту умрет, — мрачно сообщил Хельм.
— Это точно, — согласился я. — Но разве мы готовы нянчить младенца? У нас нет молочной смеси, нет подгузников и, самое главное, нет нужных навыков.
— Мы должны вернуть его домой! — выпалил лейтенант.
[63] Карл Великий умер 28 января 814 года.