«Япония в раннее Средневековье VII-XII века. Исторические очерки»: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Вывод же Савада об общей численности населения в VIII в. — от 6 до 7 млн. — носит в известной мере предположительный характер, что связано с недостаточной изученностью рабства в японской историографии 20-х годов. Современные исследования японских историков показывают, что численность рабов в любом случае составляла менее 10 % численности крестьянства, а не около 1 млн, как полагал (Савада. По данным подворных переписей, на севере Кюсю, например, рабы составляли 7 % населения, в районе современного города Гифу — 5, а в районе префектуры Тиба 0, 8 % (см., например, [207, с 15]). Однако в столице и окружающих ее провинциях их, конечно, было больше. Так или иначе, можно считать, что в среднем население Японии в VIII в. насчитывало около 6 млн. или немногим больше; более 90 % составляли крестьяне, менее 10 % — рабы, менее 1 % — господствующий класс.

Незначительную долю процента составляли крепостные ремесленники (дзакко и синабэ), которые обслуживали в первую очередь императорский дом, знать и правительственные учреждения ([46, с. 140]; см. также [209]). По официальным данным, насчитывалось 2,2 тыс. дворов дзакко и 1,8 тыс. дворов синабэ. Разница между ними из источников неясна. И те, и другие занимались ткачеством, изготовлением обуви, оружия, добычей металлов, рыболовством, скотоводством. Благодаря развитию ремесла и его поощрению и те, и другие к концу VIII в. были фактически освобождены.

Бремя материального обеспечения существования и развития японского общества и государства, его хозяйства и культуры лежало на крестьянстве. Земледелие и рыболовство, ткачество и изготовление сельскохозяйственных орудий, обеспечение основных доходов государства и феодалов, военно-полицейская служба, транспортировка риса в уездные и провинциальные центры и столицу, строительство жилья, дворцов, храмов и строительство столиц в начале и конце VIII в. — все это результат каждодневного тяжелого крестьянского труда.

Социальные условия жизни крестьян в VIII в. изучены японскими историками достаточно подробно для того, чтобы их можно было реконструировать с высокой степенью достоверности [381; 282; 402; 326].

Порядок землепользования регламентировался «Тайхорицурё», но практика осуществления надельной системы, судя по исследованию Торао Тосия [402], расходилась с законом — разумеется, не в пользу крестьян.

Выдача наделов производилась не сразу по наступлении права на надел, а в надельный год (один раз в шесть лет), причем формальности, предшествовавшие выдаче земли, растягивались почти на три года. Сначала составлялись книги подворных переписей — по состоянию на первую декаду 11-го месяца данного года [32, с. 96–97]. Право на землю имели крестьяне, чьи имена были зафиксированы в этих книгах дважды. Поэтому тот, кто родился незадолго перед переписью, вторично попадал в книги в шестилетием возрасте, а тот, кто родился сразу после начала переписи, — в двенадцатилетнем. Завершалась перепись в 5-м месяце следующего года. Затем с осени до весны осуществлялась аграрная инспекция (кодэн) — проверялось наличие и состояние пахотной земли, наличие целины, выявлялись факты укрывательства частных земель. И лишь через два года после начала переписи, в 11-м месяце, начиналась раздача наделов, продолжавшаяся до 2-го месяца следующего года. С середины VIII в. аграрная инспекция проводилась в течение двух зим, а выдача наделов завершалась, следовательно, на четвертый год после начала переписи. Поэтому в лучшем случае крестьянин получал землю в 9–10-летнем возрасте, в худшем — в 15–16-летнем [402].

Хотя в среднем крестьянину полагалось 2 тана (21 ар) земли, но в тех районах, где ее было мало, размеры наделов уменьшались. Положения закона о предоставлении земли как можно ближе к местожительству и сплошным массивом тоже соблюдались далеко не всегда: нередко землю давали в соседнем уезде и даже провинции, причем раздробленными участками. Последнее обстоятельство делало бессмысленным строительство временного жилья, и такие земли сдавались в аренду — за 20 % урожая. Поэтому арендные отношения играли немалую роль в японской деревне VIII в. Кроме надельных арендовались общественные, должностные, ранговые, храмовые земли. Например, храм Тодайдзи, имевший владения в разных местах страны, все свои земли в районе Хокурику сдавал в аренду окрестным крестьянам

Цифры, приводимые Аоки Кадзуо, свидетельствуют, что большинству крестьян в условиях надельной системы прокормиться было нелегко. По данным источников, урожайность на самых лучших землях составляла 50 снопов сжатого (но не обмолоченного) риса с 1 тана, 1 сноп — это 5 сё (3,6 л) риса; в средние века 1 сё был равен 0, 72 л, т. е. с 1 тана получали 180 л (1 коку) риса. Однако на средних землях урожайность была 40 снопов (144 л) с 1 тана, на худших — 30 снопов (108 л), на самых плохих — 15 (54 л). Средних и худших полей было вдвое больше, чем лучших. Средняя крестьянская семья из 10 членов (учитывая малолетних детей, не имевших права на надел) держала 1 тё 2 тана 240 бу земли (1,33 га)[21] [207, с. 215–216].

Расчеты, произведенные автором данных очерков на основе вышеприведенных сведений, показывают, что без учета налогов и повинностей на одного японского крестьянина в день могло приходиться от 0, 63 л риса на лучших полях до 0, 19 л на самых плохих (см. табл.). Эти данные относятся к самому благоприятному году. Нельзя, однако, упускать из виду, что неурожайные годы, стихийные бедствия (тайфуны, наводнения, землетрясения), эпидемии намного снижали эти цифры, а многочисленные налоги и повинности лишали крестьян значительной доли урожая, поэтому условия существования основной массы земледельцев были весьма тяжелыми.

Фискальные обязанности крестьянства (буяку, фуэки) разделялись на натуральные налоги и различные виды отработок. Зерновой налог (со) взимался с единицы земельной площади и должен был составлять 3 % урожая. В примечании к «Еро рицурё» говорится, что с 1 тана должно взиматься 2 снопа 2 связки риса [32, с. 107]. Учитывая меры земельной площади, урожайность и меры объема, Аоки Кадзуо полагает, что налог в размере 2 снопов 2 связок риса с 1 тана был собран лишь один раз, после принятия «Тайхо рицурё». Впоследствии же, как и в VII в., размер зернового налога составлял 1 сноп 5 связок риса [208, с. 119–122][22]. Трехпроцентный поземельный налог, на первый взгляд, кажется небольшим, однако общая сумма только натуральных налогов, исчисленная в рисе, составляла 20 % — столько же, сколько и арендная плата. Даже без учета отработок это было тяжелое бремя при тогдашнем уровне развития производительных сил.

Второй вид натурального налога (тё) взимался тканями, или другими изделиями домашнего ремесла, или морепродуктами, металлами, другими продуктами горнодобычи в объеме, твердо установленном сначала для каждого двора, а позднее — для взрослых мужчин. Возможность уплаты этого налога обеспечивалась посадкой тутовых и лаковых деревьев, число которых устанавливалось законом в зависимости от площади садово-огородного участка.

Третий вид налога (ё) [32, с. 115 117] взимался с взрослых мужчин и поступал в фискальный департамент (мимбусё), а затем, с 706 г., — в департамент финансов (окурасе). Эти средства расходовались на строительные работы и оплату принудительных отработок на строительстве. Налог ё уплачивался тканями в таком же размере, как и налог тё, а с 706 г. — в половинном размере, кроме того, рисом, солью и другими продуктами. Крестьяне, отбывавшие отработку на строительстве, от этого налога освобождались [208, с. 128, 130].

Отработочная повинность (буяку) выполнялась в пользу правительства — главным образом в столице, на строительстве (сайяку), и в провинциях. К работам в столице чаще всего привлекались крестьяне центральных провинций (Кидай) — здоровые мужчины в возрасте от 21 до 60 лет. После принятия «Тайхо рицурё» строительные отработки стали оплачиваться тканями и рисом [250, с. 88–100; 205].

В столицу крестьяне отправлялись пешком, под охраной солдат, имея с собой запас продуктов на дорогу. Отработка длилась 50 дней, в течение которых выдавались продукты питания — 8 го (1,44 л) неочищенного риса и 1 сяку соли на 10 человек в день[23], т. е. на каждого работавшего в день приходилось 0,144 л неочищенного риса. В дождливые дни, когда работа не велась, а также в случае болезни паек уменьшался вдвое. Крестьяне работали от зари до захода солнца, без выходных дней; только в два летних месяца в жаркое время дня предоставлялся двухчасовой перерыв. Оторванность от дома действовала на крестьян угнетающе, контакты между ними были затруднены из-за диалектов, что усиливало тяжесть отработочной повинности [207, с. 75–78].

Отработки в провинциях (дзацуё) контролировались губернаторами и, по «Тайхо рицурё», не должны были превышать 60 дней в год [32, с. 126–127]; в этот срок не входила транспортировка риса и других натуральных налогов в столицу. Привлекались к отработкам, включавшим строительство и ремонт дорог и ирригационных сооружений, взрослые мужчины, но в ряде случаев губернаторы заставляли работать и женщин, стариков, детей, о чем свидетельствуют жалобы крестьян центральному правительству [206; 208, с. 131–134; 217].

Воинская повинность была связана с охраной границ и выполнением полицейских функций. По «Таихо рицуре», на военную службу одновременно призывалась 1/4 часть взрослых крестьян, по «Еро рицурё», — 1/3 [32, с. 183]. Учения проводились в 10 смен по 10 дней, поэтому каждый воин был занят на них 36 дней в году. Кроме того, воинов использовали на строительных работах.

И наконец, «Таихо рицурё» предусматривал весенние принудительные ссуды риса крестьянам (суико), подлежащие возврату после сбора урожая с уплатой ростовщического процента — 50 %, если ссуда выдалась государством, и 100 %, если ее предоставляли частные лица [32, с. 337]. Ссуды позволяли государству и феодалам не только увеличивать доходы, но и обнов л ять запасы риса, которые должны были храниться от 10 до 30 лет, крестьян же ссуды лишали еще одной части урожая.

Тяжесть фискальных повинностей приводила к нарастанию социального протеста крестьян. В VIII в. были распространены главным образом низшие формы классовой борьбы: петиции и бегство. Некоторые крестьянские выступления VIII в. происходили в форме религиозных движении.

Более всего крестьяне страдали от отработочной повинности, поэтому бегство с отработок распространилось раньше всего. Уже в конце первого десятилетия VIII в. оно стало постоянным явлением [276]. Пойманных наказывали 30 ударами розг и возвращали на работу. Положение беглецов тоже было трудным: плату за строительные работы (ткани, а с 708 г. — металлические деньги) выдавали после их окончания, но истратить ее Можно было только в столице, так как за ее пределами рынков в то время не было, запаса продуктов у крестьян тоже не было, а если беглецу и удавалось каким-то образом получить рис, то сварить его, не привлекая к себе внимания, было негде. И все же случаи бегства учащались, распространялось коллективное бегство: от нескольких человек до нескольких десятков. Убегали не только крестьяне, но и надзиравшие за ними воины. В документах VIII в. имеются донесения столичных чиновников губернатору провинции Идзумо о фактах коллективного бегства крестьян, посланных в 734 г. на строительные работы в Нанива; вместо беглецов губернатор обязан был прислать такое же число людей [207, с. 78–79].

В начале VIII в. отмечены и случаи возникновения религиозных движений, возглавлявшихся буддийскими монахами, покинувшими официальные храмы Асука. Основной формой этих движений были молитвенные собрания. Местная знать пыталась использовать крестьян, бежавших с земли и участвовавших в движении, для освоения целины и строительства храмов в провинциях. Правительство же строго запретило монахам проповеди среди беглых крестьян и принимало меры к возвращению последних на землю [281, с. 270–272].

И тем не менее в конце 20-х годов VIII в. социальные волнения крестьянства усилились. В императорском указе, изданном в 9-м месяце 730 г., говорилось о распространении в столице и провинциях грабежей, пиратства, о молитвенных сборищах в провинциях и окрестностях столицы, в которых участвовало до 10 тыс. человек, об антиправительственных проповедях. Указ предписывал арестовывать нарушителей закона, использовать для борьбы с ними воинов [37, т. 1, с. 123]. В следующем году в ряд провинций были посланы карательные отряды для розыска и ареста «смутьянов» [207, с. 306; 307].

Кроме крестьян борьбу с властями вели также племена эдзо (айну), жившие на востоке и северо-востоке Хонсю и Хоккайдо, и хаято, населявшие юг Кюсю. В VIII в. эти племена, притеснявшиеся феодальным режимом, неоднократно поднимали восстания, жестоко подавлявшиеся властями. Часто совершались походы против эдзо и хаято с целью подчинить их центральному правительству.

Захваченные в плен аборигены являлись почти единственным источником рабства в VIII в., не считая крестьян, совершивших преступления, и, конечно, детей рабов. Отчетливо выраженный процесс становления феодальной общественно-экономической формации ослабил развитие рабовладельческого уклада. Дело здесь не только в значительном количественном превосходстве крестьянского населения над рабами, но и в формах собственности и роли рабского труда.

Рабы, работавшие на земле, не были, разумеется, заинтересованы в результатах своей деятельности, поскольку не могли распоряжаться урожаем, а в обслуживании господствующего класса участвовали не только рабы, но и крепостные ремесленники, и крестьяне. Падение роли рабского труда в VIII в. нашло выражение в законодательстве: с 723 г. наделы на рабов выдавались не с 5-летнего, а с 12-летнего возраста, а в 791 г. выдача наделов на рабов была прекращена [252, с. 55].Это объяснялось и уменьшением числа рабов вследствие их освобождения, и сокращением фонда надельных полей, захватывавшихся знатью.

По «Тайхо рицурё», рабы делились на пять категорий: рабы при императорских гробницах (рёко), рабы правительственных учреждений (канко), домашние рабы (кэнин), государственные рабы (кунухи), частные рабы (синухи) (32, с. 103–105). Закон разрешал семейную жизнь только первым трем категориям. Более половины всех рабов составляли наследственные частные рабы. Категория канко пополнялась за счет крестьян, обращенных в рабство за преступления, а также детей домашних, государственных и частных рабов, рожденных от членов семьи хозяина [265; 239].

Не приходится говорить о полном бесправии рабов, юридически являвшихся движимым имуществом рабовладельца, приравненным к тягловому скоту. За одинаковое преступление рабу, как уже отмечалось, назначалось более тяжелое наказание, чем крестьянину. Специальных невольничьих рынков в Японии не было, но работорговля существовала. Корова стоила в VIII в. 600–700 снопов риса [2160–2520 л] лошадь — 800–1000 снопов [2880–3600 л]; столько же или несколько больше стоил раб. Ясно, что крестьянину покупка раба была недоступна. Большая часть рабов принадлежала центральному правительству и феодальной знати [207, с. 229–230].

Жизнь и быт господствующего класса VIII в., в особенности столичной аристократии, изучены японскими историками достаточно подробно на основе документов, сведений официальных историй и художественной литературы. Правда, в источниках нет подробных описаний имущественного положения знати в VIII в., но о нем можно составить представление по отдельным, разрозненным фактам. Родовая аристократия (кидзоку) получала земли, бенефиции, разного рода выплаты за службу, пользуясь при этом налоговыми и иными льготами, владела домами, храмами и весьма большим числом рабов [249; 390].

Правом на бенефиции пользовались принцы и высшие чиновники 1–3-го рангов, получавшие все три вида натуральной ренты (со, тё, ё) с определенного числа крестьянских дворов. Чиновникам 4–5-го рангов вместо бенефиций выдавалось пожизненное ранговое жалованье (ироку) шелком, шелковой ватой и полотном. Остальные представители столичном знати, имевшие ранги от 6-го и ниже, правом на это жалованье не пользовались. Однако часто они были родственниками высшей знати: сыновьями и внуками чиновников до 3-го ранга и сыновьями чиновников 4–5-го рангов; поступая на службу, они автоматически получали ранги на 3–4 ступени ниже отцовского. Кроме того, все чиновники дважды в год — в первой декаде 2-го и 8-го месяцев — получали сезонное жалованье (кироку) при условии, что в минувшем полугодии они прослужили не менее 120 дней. Это право распространялось и на тех, кто имел ранг, но не имел должности (санъи): в этом случае вместо службы они должны были с раннего утра до полудня присутствовать в департаменте церемонии и чинов (сикибусё), ведавшем назначением и перемещением чиновников. Доход от ранговых и должностных земель и бенефиций давал чиновникам высших рангов более 6 тыс. коку (1080 тыс л) риса в год [207, с. 138–140].

Налоговые льготы столичной знати тоже были весьма значительны и зависели от ранга и социального положения. Чиновники до 3-го ранга, а также их отцы, деды, братья, сыновья и внуки, чиновники 4–5-го рангов и их сыновья освобождались от всех видов налогов, кроме зернового. Остальные чиновники, дворцовая охрана и обслуживающий персонал государственных учреждений освобождались от отработочной повинности (32, с. 92). При этом привилегии аристократии не ограничивались налоговым иммунитетом. Установленные «Тайхо рицуре» пять видов наказания за преступления распространялись на эксплуатируемые классы и слои населения; аристократ же наказывался лишением должности и ранга, а его родственники — отец, мать, жена, дети — могли откупиться медью в количестве, зависящем от тяжести преступления.

[21] 1 тан равен 360 бу.

[22] Действительно, 1,5 снопа (1 сноп — 10 связок), помноженные на 5 сё и на 0,2 л, дают 5,4 л, или 3 % от 180 л — объема урожая с 1 тана на лучших полях.

[23] 1 го = 0,18 л, 1 сяку = 0,018 л.