Всё, толкнули камень с горы — покатился. Обещания Гее, открытый сосуд Пандоры, войны среди смертных и поход в Тартар — все слились воедино, одно вылепилось: Флегры. Новое оружие. Новая армия.
Время тебе сделать что-нибудь для настоящего Владыки, Мать-Гея.
— Она… она хочет тебя видеть.
Зевс остановился в коридоре своего дворца. Вскинул брови, посмотрел на жену. Подумал: быстро же слухи разносятся… Или Мом уже всем успел растрепать, пока сюда полз?
Хотя кто там знает Мать-Гею — ей могли и Мойры рассказать, и кто угодно.
Кивнул — хорошо. Говори — где Владыка может побеседовать с Матерью-Землей, жена. Так получилось, что я тоже хочу ее видеть.
Когда возвращается общий враг — время для военных советов.
*
— Не так, — прошептала она. — Всё началось не так.
Зевс стоял, смотрел с холодной скукой. На то, как она вздымает руки с утеса навстречу волнам. Как хрипло выкрикивает проклятия кому-то невидимому. Как когтит руками воздух, ломает пальцы, как ветер развевает когда-то пышные волосы… надоело.
Надо бы повернуться, уйти. Покарать Деметру за то, что не сказала — кто так сильно хочет его видеть.
С матерью он старался не встречаться — какой смысл бередить старые раны? Пеан сказал — это нельзя исцелить. Лисса жала плечами, говорила — не ее работа. Мол, Звездоглазая Рея безумна от горя.
Когда он стал Владыкой — сделалось как-то… неловко. У царей не должно быть безумных матерей. Чтобы не было, о чём лишний раз судачить недоброжелателям.
Так пусть себе рвет волосы и поет песни с волнами: каждому — своё.
— Я боялась… — она протянула руку к нему. Отдёрнула, будто обжёгшись о зарницей блеснувшие волосы. Потом снова протянула. — О сын мой, я боялась. Боялась мужа, боялась… хотела отнести сына ему. А потом услышала ее голос… лживый голос. «Не отдавай младенца мужу. Заверни в пеленки камень, а младенца спрячь». И я послушалась и отнесла моего мальчика… на остров Крит…
Зевс стоял молча. Чувствовал, как ветер рвет волосы, полосует щёки, пытается унести хитон, и волнуется море — то, которое он так долго усмирял ударами трезубца.
Будто хочет отступить и не слышать тайну.
— Она… забрала моего мужа! Забрала моего мальчика! Моего Климена! Породила… этого… это…
Тоже ненавидит, — понял вдруг Зевс. Оттого и явилась тогда на пир к брату — швырнуть ему в лицо проклятое пророчество. Ненавидит за то, что ослушался, за то, как закончил. За то, каким стал.
Может, стоило наведываться к матери почаще. Была бы одна ненависть — на двоих.
Кто только эта она, о которой шепчет Безумноглазая Рея?
— Она… мудрая дура! Всеведущая, на самом деле не ведающая ничего. Она сказала мне… но я же знаю: это тебе было суждено. Возмужать на Крите. Стать первым из братьев. И на трон бы сел настоящий Владыка. Ты бы сверг отца… ты бы сверг его иначе, правда же? Ты бы не стал вот так… И всё было бы хорошо…
Да, кивнул Зевс. Вот ты и подтвердила то, о чем я давно знал, мать. Это я — не он.
Улыбнулся ласково, принимая материнскую ласку — и Рея то гладила его по щеке: «Это ты, ведь правда? Это тебе было суждено…» — то шептала всё кому-то: «Ты! Похитительница сыновей!»
Вспомнилось вдруг — далёкое-далёкое: мальчик припал к подолу матери, шепчет: «А он меня ищет, да? А нимфы сказали… А если найдёт?» — и ответный плач, и шепот: «Мама не даст тебя в обиду, маленький». С губ сорвалось детское, обиженное:
— Он вернулся.
Вернулся — и мне с ним нечем сражаться, моя мать, Безумноглазая Рея. Разве что только Флеграми. Получится ли? — вот проклятый вопрос. А ответ…
Перед глазами вспыхнули звёзды. Измученные, горящие лихорадочной решимостью на иссохшем лице.
— Мать дала ему стрелы, — долетел сухой, ломающийся шепот. — Мать дала ему лук… и никто тогда не вспомнил, никто не заметил… Вспомнила только я. Вот. Возьми. Это ответ… ответ.
Ответ.