Иная Судьба (СИ): читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Можно ли ненавидеть того, кто подарил тебе царство? Легко — когда ты понимаешь, что всегда будешь вторым.

Он долго ждал. Довольствовался морским миром — хоть какой-то трон. Деметрой вот тоже довольствовался — в конце концов, есть ещё и нимфы, и смертные. Восхвалял брата на пирах — чуть глотку не сорвал, пока всем доказывал, какой его брат мудрый, как чудесно правит, как никто не осмелится выступить против него… Наблюдал за трепыханиями Посейдона — тот сговорился с Прометеем и решил строить заговоры. Потом забавлялся пророчеством: «Тебя свергнет сын» — которым приложили Старшего Мойры. Хмыкал, думал: вот и хорошо, что не брат. Пожалуй, если бы у меня был в пророчестве брат — я бы его скинул в Тартар. Или их — обоих. А ты, о брат мой, даже не озаботился тем, чтобы избавиться от наследника… хотя ведь у тебя уже есть сын, просто ты о нем не знаешь, а я вот — Владыка Морской — знаю, что такое Ифит-кифаред.

На какого бы из твоих сыновей ставку сделать, о мой ненавидимый брат? Пожалуй, сделаю на обоих. Выдам Персефону за твоего младшего. Сведу покороче знакомство со старшим — и мы посмотрим, скоро ли мне удастся получить Олимп.

…получить Олимп вышло как-то неправильно. Ненавистный Старший швырнул правление сынку — получи, мне оно и не надо! Сынок-Ифит оказался еще хуже: он вовсе не стал бороться за власть. Продал за глупую клятву: не преследовать их с Герой. Как будто Зевс собирался сам — преследовать.

Найдется кому. И без прямых приказов найдется.

Трон, к которому так тянулся, за которым так гнался, прыгнул в руки без малейших усилий. Ешь власть полной ложкой, Владыка. Не обляпайся только. А нам не надобно.

Иногда от этого хотелось хохотать — до ихора раздирая хохотом горло: Лисса, что ли, ко всем потомкам Старшего, на кубок вина заходила? Иногда — хотелось скрежетать зубами.

Можно ли ненавидеть того, кто отдал тебе владычество? Легко. Когда ты хотел взять это владычество сам — не из чужих рук.

Зевс передёрнул плечами. Заново наполнил чашу, вдохнул аромат вина — тот показался далёким, тусклым, будто неважным отголоском.

Не то. Не так.

Прежде казалось — дотянись до Олимпа, и всё станет правильным. Таким — как должно было стать. Таким, как он представлял себе всё детство… всю юность. Таким, как виделось в снах: вот золотой трон, на нём — великий Владыка, мудрый и милосердный, и глаза подданных полны почтительного обожания, и на земле не утихает дым с алтарей — все усердно славят золотой век. И жена рядом — надменная, златоволосая красавица, полыхает ревностью, но разве может Владыка не раздаривать взгляды молоденьким нимфочкам? Вон, тешут взоры, вьются…

Мечты тянули, манили, липли — будто золотая паутина. В конце концов, он был не хуже брата. Братьев (хотя кто считает Посейдона соперником? Черногривый был просто шутом, и он не смог бы править).

А тут — словно Пряхи запутались в нитях, жребии перепутали. И царствование неправильно началось. Вор наигрался и вышвырнул власть в лицо брату — и нырнул в воды Стикса. Непобежденным и несвергнутым — потому что по-настоящему свергают так, как свергли Крона. Как Посейдона…

Зевс поморщился, провел пальцами по горлу. Вспомнилось ощущение — мгновенное и острое — проигрыша. Бессилия.

Брат опять сделал что-то, чего он бы — не смог.

Как победить Крона. Или не истребить наследника, который должен тебя свергнуть. Отдать сестру в жены к смерти, отдать трон… отдать себя самого за мир — и нарушить клятву Стиксом, и стоять, и смотреть как победитель.

Можно ли ненавидеть того, кто преступил клятву и ушёл в чёрные воды? Легко. Когда память о нём не тонет ни в каких водах рек.

Громовержец сделал глоток вина — смыть горечь не удалось. Проклятый старший не оставлял и в правлении. Маячил вечным призраком — в шепотках подданных, в воспоминаниях («А вот Климен правил иначе!»), в окаменевшем, изумрудном взгляде дочери — «Я его жена!» Дотягивался из Стикса, скотина, — и отравлял жизнь как раньше, нет, хуже, чем раньше, потому что нет большего позора — проигрывать призраку, памяти, тому, кто не вернется.

И вино на пирах кислило, песни оборачивались проклятиями, как только в них мелькала привычная тень, и иногда Зевсу казалось: это к нему скоро заявится Лисса-Безумие. Ухмыльнется, скажет: «Ну что, признай уже. Он — лучший правитель, и лучший муж, и лучший брат. Он лучше тебя. Во всем лучше. Что скажешь на это?».

— Что он не вернется.

Сказал не Лиссе — самому себе. Глядя как брат кивает на прощание, отворачивается и уходит из зала на горе Офрис. Прости, брат. Будет — или ты, или я. И я не дам тебе вернуться, Старший. Потому что настоящие цари должны вовремя истреблять опасности.

Ты украл у меня — трон, жену, славу… Я заберу у тебя даже память. Разрушу твои алтари и храмы. Заставлю аэдов петь другие песни. Обращу в прах всё, что ты сделал — потому что только так и можно бороться с призраками, отравляющими тебе жизнь.

Наверное, это будет непросто — найти тебя после Стикса, о мой великий, о мой мудрейший брат. Но я очень постараюсь. Прости, Старший, я не могу тебе позволить — вернуться в бессмертие. Не знаю, кто тебя скрыл после того, как ты покинул воды этой подземной речки… Жаль, очень жаль, что не удалось тогда закончить сразу. Но я попытаюсь закончить теперь. Я договорился с Матерью-Геей о том, что разыщу тебя. Что не позволю тебе нарушить наш прекрасный, наш самый лучший договор. Ну, а если мои гонцы тебя не найдут за девять лет — что ж, значит, придется истребить всех смертных. Устроить потоп. Напустить голод или землетрясения. Мне не кажется это большой ценой.

Ты не вернешься.

Так что же меня гложет теперь, мой проклятый брат?! Это состязание? Флегры?! Подземный мир, с которым не может справиться Мом, потому что царство признает Кору… Персефону? Это ничего — я заберу царство вместе с ней. Элизиум, говорят, зацвел, а в нем теперь поселился Танат Бескрылый с Гестией… вздор — когда Кора и подземный мир станут моими, я найду, как посчитаться и с сестрой, и с ее муженьком. Муки Эреба пиром покажутся — и ему, и ей.

Не то. Не так.

Скажи мне, презренный и смертный вор — можно ли ненавидеть того, кто никогда не вернется? Можно ли — захлёбываться ненавистью от каждой мысли, каждого воспоминания, и стискивать пальцы на трезубце, и скрежетать зубами, даже когда один.

Можно. О, можно. Когда боишься этого.

Когда не можешь думать о клятвопреступнике и воре — как о букашке, которую вот-вот раздавят, как о тени, которая вот-вот — и пройдет за вестником в подземный мир.

Когда сжимаешься от внутреннего предчувствия — только бы не услышать. То, что страшнее молнии. Единственное, самое жуткое слово: