Красное дерево, или как путешествовали в лихие 90-е: читать начало книги онлайн

– Ух ты! – сказал хохляцкий пограничник, полистав мой паспорт. – Бачь, Мыкола! (конечно же, он сказал не «Мыкола», но это я приплёл для красного словца), – Вокруг тут же сгрудились его братья по оружию. Наверное, так смотрел бы какой-нибудь провинциальный математик на случайно попавшее ему в руки доказательство теоремы Ферма.

Посмотреть, и правда, было на что. Паспорт пестрел и переливался всеми цветами радуги. В нём была вся география моих путешествий за последние несколько лет. А вы, надеюсь, представляете, что творилось на географических картах Европы в 90-е годы… В паспорте были штампы каких-то самопровозглашенных республик, несуществующих уже балканских государств, полу-подпольных пограничных переходов между всякими сопредельными странами…

Изучали они его долго. Тыкали пальцами то в один штамп, то в другой и многозначительно переглядывались.

И, наконец, нашли!

На меня надели наручники и вывели из вагона под дулом автомата, как злостного нарушителя всех и всяческих границ.

Мои друзья и подруги по наивности и нетрезвости своей пытались предложить им деньги, сказать, что с Исааком Ньютоном он пошутил, но старший группы захвата отрезал: «Тут всё хораздо серьёзнее». И его увели.

Его – это меня.

Как вы понимаете, это уже был город Харьков. А при чём же тут Белгород, спросите вы. Просто Белгород и Харьков для меня – это один город. Как Баден-Баден, Клюй-Напока, Айя-Мамайя, Сюндюрлюк-Кобасы, Миклухо-Маклай, Гей-Люссак, Бойль-Мариотт или Складовская-Кюри. Но об этом ниже.

Меня привели, заперли и ушли.

А надо вам сказать, что это был уже вечер 30 декабря, к тому же, пятница, и ни один приличный человек вечером 30 декабря и, к тому же, в пятницу, не может быть трезвым. Потому что Новый Год – он не каждый день и даже не каждую ночь, и уж, конечно же, не каждый вечер. Даже если это вечер пятницы.

И вот эти люди, или как говорилось в одном советском фильме про милицию, – «эти двое» – заперли меня в камере и ушли на сутки, прекрасно зная, что скоро я начну нуждаться в употреблении аж-два-о, субстанции, из которой на восемьдесят процентов состоят человеческие тела.

Я лёг спать, но вскоре проснулся от жуткой жажды. Мои персональные восемьдесят процентов превратились в двадцать. А, может даже, и в десять. Пить хотелось неимоверно! В унитазе, конечно же, текла вода, но за кого меня принимают в этой гостинице?!

Я стал стучаться в запертую дверь, но ответом мне было скорбное вселенское молчание.

Никому я не пожелаю оказаться с похмелья запертым в тюремной камере без воды. Не буду описывать своих мук, но вскоре я понял, что это было сделано специально.

…31 декабря часов в пять вечера пришел какой-то начальник в штатском, сильно помятый и злой. Он сухо, как у меня во рту, сказал, что я государственный преступник, и мне грозит десять лет лишения свободы.

Я попросил пить.

– Сначала чистосердечное признание, потом вода, – сказал «штатский» и закурил. «Хорошо ещё, что я не курю», – подумал я. А он-то, злыдень, конечно, думал обратное: с таким показным наслаждением затягивался, что если бы я курил, я бы его убил, наверное… Или признался в том, что под прикрытием американских спецслужб в одиночку развалил нашу общую бывшую Родину.

«Штатский», как в очень-очень плохом кино, выпустил дым мне в лицо… На столе стояли полный графин и пустой стакан. Классика жанра.

До Нового Года оставалось всего несколько часов.

– Вы хотя бы скажите, в чём меня обвиняют!

– У нас есть подозрение, что Вы несколько лет назад нелегально пересекли границу Украины.

– Как это?! – искренне возмутился я. – Зачем мне пересекать вашу (чуть не сказал долбаную) границу нелегально, когда её легко можно пересечь легально?

– Один из штампов в Вашем паспорте поддельный, и Вы должны нам сказать, кто Вам его туда поставил.

– А какой из штампов Вас конкретно интересует?

– А это Вы сами должны нам рассказать, – произнёс он, пьяно поставив ударение на местоимении ВЫ.

Я почувствовал, что оказался в известном анекдоте про Василия Ивановича Чапаева, который попал в плен к белым, но при этом забыл военную тайну…

Наши взаимоотношения со «штатским» были осложнены тем, что ему, конечно же, рассказали про моё журналистское удостоверение, которое я вчера совал всем направо и налево. Это было и хорошо, и плохо. Хорошо тем, что на десять лет они посадить меня побоятся, а плохо тем, что – чёрт его знает, какие у них там сейчас интриги и разнарядки, – может, и посадят…

В какой-то момент «штатскому» захотелось домой. Он, предварительно пристегнув к себе наручниками, вывел меня на улицу (по сему факту я понял, что внутри нас снимала скрытая камера), и стал «говорить по-мужски».

…Конечно же, я дал ему денег, – много денег, – подписал всё, что было надо, в том числе и бумагу, где говорилось, что со мной обращались очень хорошо, кормили, поили, развлекали танцами и песнями древних укров и никаких методов психологического и иного воздействия не применяли. Затем меня, опять же под дулом автомата, правда, уже без наручников, но со штампом в паспорте «Заборонено въизд в Украйну», отвели на жд-вокзал и расстреляли. Пардон, депортировали. Посадили на поезд и отправили обратно в Россию, в Белгород.

До Нового года оставалось несколько часов и столько же минут.