Человек бегущий: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

— Ну, ну!.. — сказал Андрей Владимирович с невольной угрозой в голосе и вышел из комнаты дочери со странным облегчением.

Почему-то жена поджидала его в коридоре.

— Андрюша, тут вот… — накинулась она и, взяв его за руку, потащила в кухню к своим газетам. — Дай я тебе прямо зачитаю… Эта девочка… Ну я же говорила тебе о ней! Наркоманка, — уточнила она шепотом. — Исповедуется! «…Стала я ходить в кафе на углу Владимировского и Невского. Мы между собой, да и вообще в городе, называем его «Сайгон». Кофе там зашибись, и люди попадаются интересные. Есть наркоманы…»

Ну вот уже и исповедоваться стали публично, газете, радио, телевидению. Какой-то перевернутый мир! Как будто нарочно все надо делать наоборот. Андрей Владимирович с жалостью смотрел на жену, старательно читающую ему эту исповедь, наверняка ведь анонимную. Ну да, — он заглянул через плечо жены в газету, — вместо подписи — инициалы «В. К.». Удобно и необременительно. Раскольников на Сенную выходил, перед миром каялся, землю целовал, а тут написал в газету, исповедался, так сказать, для рекламы, подписался этими «В. К.» и был таков.

А газетка взяла и напечатала — больше ведь делать-то нечего — и все довольны. И люди потом сидят в своих кухнях и трясутся от страха, как бы и с их ребеночком такого не приключилось!

— «…с ними хорошо, не то что дома или в школе, — читала жена взахлеб. — Тут у нас панки толкутся, есть хиппи, металлисты, волнистые, кого только нет. Лично я с панками…» Ты слышишь, Андрюша? Она ведь в восьмом классе учится, эта девочка. Слушай дальше… «…Они меня привлекают больше, хотя коню понятно, что это же сборище подонков. Нас иногда так и называют. А нам плевать!..» Ты понял, понял, Андрюша? Знают, как к ним относятся, и не стесняются! Им, видишь ли, плевать на все… Слушай, слушай… «…Взрослые нам врали, что это есть только на Западе, но оказалось — существует и у нас. Приезжайте к метро «Маяковская». Вот они мы! В вестибюле тусуемся. Либо подгребайте в «Сайгон»…» Сейчас… Это уже не то… Вот еще… «…Тут я всему научилась: начала курить, была пьяна, но это пустяки. Наркотики! Сначала было дико, страшно — какие-то колеса, то есть таблетки, от которых голова кругом и шатает из стороны в сторону, и вдруг — бамц, поплыла, отчалила, как белый пароход… Потом травки, потом колоться. Вот этого уже по-настоящему испугалась. Словно барьер какой-то — игла, шприц, мутная какая-то жидкость или ампулы… Я уколов, боли боюсь. Маленькой была, увижу белый халат — сразу плакать. Но пересилила, переступила. А там… Короче, втянулась, и пошло-поехало. Теперь на двойки учусь или вообще не хожу в школу, подолгу не хожу. А что мне там? Я уже старая для школы, для жизни старая. Они сидят там, руки из-за парты тянут — прямо святые, херувимчики чистые. А я такое знаю, чего мелюзга эта — мои одноклассники — и в кошмарных снах не видывали! Ведь я за дозу уже на все шла… Иной раз задумаешься, остановишься, заглянешь в себя: а я ли это? Даже удивительно! Но ведь я, я… И мне шестнадцати еще нет. И не желаю до восьмидесяти небо коптить, как все вы! Уж пусть тридцать, сорок, зато мои, проживу в кайфе! А родители? Что они знают? Что понимают в этом? Ну как дети малые иногда, ей-богу!..»

Андрей Владимирович и слышал жену и думал в это время о другом. Он устал сегодня больше обычного, и что-то все не отпускало его, все тревожило, даже здесь, дома, в самом святом, укромном месте, в кухне, у очага. И эти газеты еще, черт бы их побрал! Круг, кажется, замыкался. Опять же этот Борис, опять Юдин. Без него, значит, никак… Он уже и в дом его пробрался, залез с этой магнитофонной кассетой, с тяжелым своим роком, с судьбой, одной на всех, — не судьба, а прямо братская могила. А завтра, глядишь, с американским явится флагом или с чем там еще из того, что продает он, современный новоявленный офеня, или покупает, чтобы снова с выгодой продать. И продает-то ведь уже прямо на уроках! Нет, нужно что-то делать, а не просто газетки читать и трястись по углам от страха. Ирина, может быть, и права — нужно в них разобраться, приглядеться к ним и понять…

— «…я и раньше неделями пропадала, — снова ворвался к нему голос жены, — а скоро и вообще из дома уйду. До чего же тошно упреки материны слушать! А отец чуть что, сразу орет благим матом: потаскуха, посмотри, на кого похожа стала, дармоедка, мразь!..»

Она отложила газету и посмотрела на него испуганными, ожидающими чего-то глазами.

— Ладно, ладно тебе, Оля… — рассеянно проговорил Андрей Владимирович, не находя в себе нужных, сильных слов, способных сразу успокоить жену, нет, главное, было, конечно, не в словах, он сам не чувствовал себя достаточно уверенным, не созрел для этих слов, вот и мямлил что-то, заведомо не то и не мог остановиться: — Это же газета, это для оживляжа все, Оля. Им сказали, что можно, вот и стараются. Все же на потребу… Сегодня кисленького, завтра солененького подпустят. Что с них и взять-то, Оля? Успокойся… Успокойся… Успокойся, бога ради…

— Да я все к чему тебе, Андрюша… — наконец перебила его жена. — Ты вот с нею, с Ириной, так резко. Может быть… Я и не знаю… Только ты не сердись на меня, Андрюша! Я, конечно, не педагог, я просто мать… Может быть, не запрещать ей эту музыку? И вообще… Вдруг и она к ним уйдет, к этим, к панкам или к наркоманам, не дай бог… Ты, Андрюша, пойми меня правильно!..

Что же это делается-то с людьми? Андрей Владимирович никогда не видел жены такой. Нет, не жалкой, не растоптанной, а даже хуже, гораздо хуже — совершенно потерянной, прямо никакой. И газетки эти у нее… Она все перебирала, ворошила их непослушными руками, Все шуршала ими, все заглядывала в них блуждающими глазами, будто искала что, будто надеялась в них прочесть что-то другое, что ли… А он по-прежнему не знал, чем успокоить ее, и сидел молча.

— Это что же, Андрюша, делают-то они? — опять заговорила она слабым голосом. — Ведь было же… Ведь как воспитывали нас, как внушали нам, Андрюша? Была ведь уверенность в том, что все сложится у нас хорошо, что сегодня лучше, чем вчера, завтра лучше, чем сегодня… Ведь так же, так? И мы не родились еще, а уже знали, что хорошо у нас будет, все-все хорошо и счастливо… Тьфу!.. Что говорю-то я, Андрюша? Не родились, а знали… Ты меня прости, пожалуйста! Но я мать, и я боюсь. Не надо бы тебе на Ирину… Сейчас ведь что? Что делается? Они, вишь, как сейчас… Чуть что — в наркоманы или вон к этим панкам своим, из дома вон уходят… А у нас разве так было? Было же чувство защищенности, стены чувство, тверди… Ведь было же, скажи, было!..

— Было, было… — успокоил он ее, вернее, попытался успокоить и невольно взял холодную руку жены в свои руки.

— Вот! — словно обрадовалась она, — А теперь? Боюсь я, Андрюша! Как по болоту ведь идем. Страшно мне теперь, Андрюша, страшно безотчетно!..

А ведь это же кому-то нужно, чтобы вот так, чтобы страшно было, чтобы паника, паралич воли! Как же раньше-то он об этом не подумал? Андрей Владимирович заметил, что уже давно держит в своих руках маленькую руку жены и гладит ее. А она все говорила, говорила… Он снова и слышал, и как бы не слышал, о чем это она, хотя и понимал ее сейчас, наверное. Потому что и ему, и у него так было, и он, кажется, терял твердь под собою, терял это с детства привитое, привычное чувство защищенности, и уже боялся, нет, не за себя, а за них, за дочь, за жену, за свой дом и за учеников, за школу, наконец, за страну и за свой народ… Ну куда все несется, куда бегут они все? Ну как мотыльки, прямо на огонь, может быть, летят! И уже никогда не будет у них этой тверди… Разве? Нет, не будет! А у них с женою, у их поколения, была. Кажется, была… Или это было наваждение такое, и их все время, то есть всю, значит, их прошлую жизнь, вплоть до сего дня, их что же, обманывали, что ли? Ну на предмет этой самой тверди… Что ли, врали им всем? И что же тогда, если врали-то? Что дальше?..

— Вы бы шли спать, а, предки? — заглянула к ним в кухню Ирина. — А то бубните, бубните… И успокойтесь, из дома я пока бежать не собираюсь, наркотиками баловаться тоже… И в подоле не принесу. Что там у вас еще?

И опять это «пока»! То есть сейчас нет, а потом, может быть, и да? Андрей Владимирович едва сдержал себя, чтобы не надерзить ей.

— А то, милая моя, что подслушивать — дурно! — все же раздраженно буркнул он и тут же как бы пожалел об этом.

Но дочь за словом в карман не полезла.

— А я знаю! — сказала она задиристо. — Но если очень хочется, то можно.

Вот, значит, как они теперь? Андрей Владимирович развел руками, сразу и не найдясь, что ей на все это ответить.

КРИК ДУШИ

Утро было студеное, ясное, солнечное. Ночью морозом прихватило лужи, и теперь они радостно, стеклянно звенели юным ледком под ногами. Грушенков старательно целил в них на бегу, норовя продавить носком или пяткой. И брат Серега, кажется, тоже заразился этой веселой игрой. После него лишь немногие лужицы на граните набережной оставались целы.

Грушенков бежал за братом метрах в пяти и видел, как стремительно тает в свежем утреннем воздухе пар Серегиного ровного дыхания, как мелькают его ноги в старых растоптанных кедах, как сбивается Сереге на затылок маловатая ему старая вязаная шапочка Грушенкова и как брат то и дело поправляет ее рукой. Из своего еще доармейского тренировочного костюма Серега безнадежно вырос, и теперь синие трико и курточка-олимпийка были ему тесны, плотно обтягивали крепкое, жилистое и мускулистое тело. Видок у него был, конечно, затрапезный, не то что у Грушенкова в новом-то модном спортивном костюме, но было в брательнике что-то неистребимо физкультурное, мощное, что-то неуловимое и притягательное так и сквозило во всех его умелых, рациональных движениях, что заставляло отвлечься от нелепого наряда его и даже любоваться Серегой, если уж на то пошло. Так, как брательник, бегал, пожалуй, только один человек — бывший тренер Грушенкова в секции бега. Оба они будто постигли какой-то не ведомый никому секрет, потому что умели бежать без всяких видимых постороннему глазу усилий, легко и естественно. И Грушенков все не мог налюбоваться братом в свободном этом беге. Впрочем, он любовался им не только сейчас, но и всю эту странную, короткую, словно пропетую, прозвеневшую на одной, пронзительной и ликующей ноте неделю, что брат жил дома, ходил по комнатам или сидел за столом в кухне, разговаривал по телефону, разбирал свои геройские реликвии, привезенные оттуда, или просто спал, закинув по-богатырски руки за голову. И вообще вся тусклая, приземленная, немая, вечно какая-то непутевая жизнь Грушенкова будто осветилась вдруг этим явлением Сереги, и нет, он даже не то чтобы жил все это время, а как бы восторженно созерцал брата, внимал ему, бежал вот за ним следом и всего себя уже мерил по нему, как по эталону, по недостижимому идеалу, по совершенству.

Уже само появление брата было знаменательным и неожиданным. Грушенков сидел в комнате за своим столом, пробовал сделать уроки и готов уж был бросить неблагодарное это занятие, сорваться куда-нибудь, хоть к тому же Славке Протасову, которому, похоже, снова требовалась помощь, и вообще за ним нужен был глаз да глаз, как вдруг распахнулась дверь, и на пороге вырос здоровенный дядька с рыжеватыми, кончиками кверху усами, в парадной форме воздушного десантника. Впрочем, сразу-то Грушенков увидел только голубой, небесной чистоты берет, лихо сдвинутый набок, уголок полосатого бело-голубого тельника и тусклой бордовой эмали орден Красной Звезды справа на груди. Слева были еще медали, одна «За отвагу», а под звездой гвардейский значок со знаменем и другие какие-то значки с парашютиками или с белыми эмалевыми цифрами по фиолетовому полю, но их уже Грушенков как следует рассматривал и трогал потом, когда Серегина форма висела на спинке венского стула, а сам он блаженно отмокал, плескался, фыркал в ванной, как конь, и пел сквозь шум воды какие-то свои солдатские песни. А тогда, когда только распахнулась дверь, брат гаркнул на всю квартиру: «Рота, подъем! Смирно-а-а! К торжественной встрече дембеля…» Дальше Грушенков не помнил, потому что висел уже у Сереги на шее и глупо смеялся, не в силах собраться с мыслями и ответить толково хотя бы на один вопрос брата. От Сереги крепко пахло одеколоном и сапожной ваксой, и еще, пожалуй, чем-то, неистребимо военным, армейским, десантным, наверное. Грушенкову даже подумалось тогда, что так пахнут бой или атака, или затяжной, со свистом ветра в ушах прыжок, в общем, что-то похожее, рискованное и смертельное, сам риск так пахнет, должно быть. Но, впрочем, это уж он накрутил тогда в восторге, насочинял, конечно, навыдумывал. Щеточка Серегиных усов легонько покалывала его горячую щеку, и губы брата как-то особенно тепло и с облегчением шепнули ему на ухо: «Прибыл в ваше распоряжение… Для мирной жизни… А здоров-то стал, Груня! Слезай, шею ведь мне свернешь!» Грушенков разжал занемевшие руки и очутился возле брата на полу. Какой уж там здоровый!.. От только чуть чуть, наверное, возвышался своей белобрысой макушкой над сержантским погоном на широком плече Сереги. Выглянула к ним в коридор соседка. «Здравствуйте, Сергей Николаич! — сказала застенчиво и поздравила: — С возвращением!..» Когда Серега в армию уходил, Маргарин к ним только поселилась в квартиру, и, будучи почти ровесниками, они держались тогда, конечно, на «ты». От этой Маргаритки то ли муж ушел, то ли она сама от него сбежала, отсудив жилплощадь, — что-то такое ворчала мать себе под нос, когда бывала с соседкой в ссоре, но Грушенков в это, разумеется, не вникал никогда. Да и какое ему до нее дело — лишь бы белье в ванной, свои, значит, трусики с вышитыми сердечками и прочими легкомысленными цветиками на сутки не замачивала. Ага!.. Но в том, что поздоровалась она с Серегой, с его, Грушенкова, брательником, с долгожданным, поздоровалась, стало быть, на «вы», в этом почудилось ему что-то недоброе, кокетливое, будто уж какие-то свои виды имела Маргаритка на Серегу, охмуряла там или что. Во всяком случае, и брательник хорош — ага! — герой-герой, а цены себе не знает, расплылся в ответ в простецкой, небдительной, в гвардейской — сорвиголова — улыбке, сделал под козырек, то есть под берет с кокардой, поздоровался и спросил: «Чего это ты, Рит, так официально?» Вот то-то и оно! Чего? Этим вопросом и Грушенков сразу задался. Явно ведь Маргаритка хитрила, что-то свое замышляла… В родственницы, что ль, набивается? И надо же было, чтобы выходной у нее на этот день попал! И как же, вылезла из своей комнатенки, прямо в халатике, домашняя такая, уютная, теплая, голосок ангельский, невинный… Что-то она, значит, Сереге там ответила, томно так глазками повела и запахнула таинственно халатик на груди, — мол, ой, извините!.. Что-то и брательник пробасил ей в свою очередь. Хоть бы в дом вошел, огляделся бы, что ли! А то прямо с порога и с дамами любезничать… Грушенков терпеливо стоял возле брата, ждал, когда же снова на него обратят внимание, но не выдержал, конечно, и, подхватив Серегин дембельский чемодан, весь в наклейках, отнес его в комнату. После он вышел в коридор к телефону, набрал материн рабочий номер и нарочно громко, чтобы слышала эта кукла Маргаритка, велел матери все бросать, отпрашиваться и домой бежать, — ага! — потому что… Короче, старший сержант Бологов, ее, значит, старшенький, сын ее от первого брака, прибыл по месту жительства. Прямо так он и залепил по телефону — а чего? — и про старшенького, и про то, что от первого брака. И Серега, наконец, отвлекшись от беседы с Маргариткой, которой почему-то и спешить было некуда, Серега его спросил: «Ты, Груня, почему с мамой так грубо разговариваешь? Смотри теперь у меня!..» Ой, ой, какие мы грозные! Кто бы мог подумать!.. Грушенков было вскипел ответно, но усмирил себя и уныло смекнул: «Ну, вот… Начинается!» Неужели и брательник туда же? Тоже, значит, воспитывать начнет, поучать, начальником прикидываться… Ему, выходит, можно самому-то лясы с Маргарином точить вместо того, чтобы уделить внимание младшему брату, поведать о боях-пожарищах, о друзьях-товарищах и все такое прочее, а ты, Грушенков, чуть что, смотри, значит, дождешься… Ага! И тоже, как все, Груней обзывается. Ладно бы дома, по-свойски, а то ведь при этой…

Но потом как-то уладилось все между ними, и Маргаритка вроде сообразила, стала хорошо себя вести, оделась и учесала себе куда-то надолго, и прибежала счастливая, заранее вся в слезах мать с работы, и Серега отмяк и потеплел за праздничным, накрытым матерью на скорую руку столом, а Грушенков так вообще всю неделю, до сих пор значит, жил сам не свой, с каким-то дурманным звоном в ушах, счастливый и глупый, и улыбался без причины. Даже падение Славки Протасова не смогло его вывести из этого состояния. Оно и мать вроде сильно переменилась, и было удивительно слышать и видеть, как во всем она соглашается с Серегой, не перечит, в рот ему глядит. «Ты, мам, брось эти липовые свои списания, уценки… Что там у тебя? — говорил ей Серега обстоятельно. — Честно будем жить. Я работать пойду. Могу шофером, могу по связи, электриком могу. Нам хватит…» — «Да, да, Сереженька, — лепетала мать в ответ. — Вот одежку-то тебе справим, костюм выходной я уже приглядела, пальто нужно к зиме, ботинки… Сейчас импорт весь мимо базы прямо к нам идет, в магазин. Есть кое-что. Можно выбрать…» — «Не, мам, ты меня послушай, — перебивал ее Серега. — Я все теперь сам, за свои деньги! Какой-то костюм она там приглядела…» — «Да, да, конечно… Я что? Я как лучше хотела… Но если ты сам…» — не перечила мать. И никаких тебе, как раньше-то, мол, яйца курицу не учат, мол, ты сначала зарабатывать начни, потом командуй тут… Все-таки это хорошо — из армии приходить, возвращаться с орденом и с медалями на груди! Это вообще все меняет в жизни…

— Поворачиваем? — обернувшись, спросил его на бегу Серега.

— Не-е!.. — возразил Грушенков, часто и тяжело дыша. — До Литейного пошли. Что, слабо?..

Серега хохотнул и отвернулся, прибавил, кажется, еще, да так, что Грушенков метров через двести уже и пожалел об этом своем «слабо». Нашел, конечно, кого подзуживать!