Человек бегущий: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Но Грушенков ей не ответил, впрочем, не обидевшись даже и на «Груню». Брат ехал домой! Брат ехал?!.. И он уже в Союзе! Что за день нынче такой? И в морду получил, и Лиду проводил до самого дома, и брат вот едет… Во жизнь пошла! Строчки письма дрожали перед глазами, и он никак не мог вчитаться, то есть вообще не мог ни одного слова разобрать, словно Серега писал не по-русски.

— Ну чего, чего ты ревешь-то, ма? Ну что ты вечно нюни-то распускаешь?.. — Заметив слезы в материных сузившихся глазах, заблажил он было, но расходиться не стал, примолк, сообразив вдруг, что ведь можно ей, даже нужно, наверное, поплакать в такой-то день.

У матери мелко-мелко затряслись губы, и все ее лицо как-то жалко и кисло сморщилось, так, что у Грушенкова у самого защипало глаза и предательски засвербило в распухшем носу. Хорошо еще соседка любопытно сунулась, заглянула в кухню, сухо поздоровалась с матерью, а то бы он тоже, кажется, слезу пустил ненароком.

— А к нам Сережа едет, — зачем-то и ей, этой Маргаритке, призналась мать слезливо.

— Поздравляю! — сказала соседка громко и ушла, заперлась в ванной.

Вот ведь никогда и не поймешь, что она имеет в виду. Грушенков встал из-за стола и долил киселя в чашку. Стирать она будет, что ли? Так давно пора! Нет, с этим Маргарином лучше не связываться. Ну что вот значит это ее «поздравляю»?

— А у тебя нос разбит, сынок, — заметила-таки мать, как же.

— Он как же, самолетом или поездом? — спросил Грушенков о брате, чтобы отвлечь ее от своего носа.

— Почем я знаю. Ты же сам читал. Он там не пишет об этом, — охотно отвлеклась мать и промокнула красные глаза какой-то тряпочкой, которую достала из кармана халата.

А какое он там читал? Письмо так и не давалось ему, и Грушенков по-прежнему держал его в руках, но сколько ни заглядывал в него, ничего не мог разобрать от радости или от волнения.

«Едет! Едет! Едет!..» — стучало у него, будто кровь в висках, и он как-то особенно вдруг остро почувствовал, что любит брата, и мать все-таки любит, и вообще было странно хорошо и легко на душе.

Было уже начало одиннадцатого, когда Андрей Владимирович вывел Бима гулять. Это дочка дала псу такое расхожее имя. Тогда еще, несколько лет назад, когда Андрей Владимирович решился наконец завести собаку, о которой мечтал, может быть, с детства, тогда как раз недавно прошумел по экранам «Белый Бим — черное ухо» по повести Троепольского, и дочке тогда было лет пять-шесть, не больше, и она, конечно, плакала, переживая страдания верного славного пса на экране, так что вопрос, какое имя дать потешному крутолобому щенку восточноевропейской овчарки, принесенному Андреем Владимировичем из клуба служебного собаководства, решился тогда как бы сам собой — Бим, и все тут. Он еще помнил, как и дочь Ирина, и даже жена обещали ему помогать в этих собачьих делах, главным из которых были, конечно, ежедневные прогулки — утренняя и вечерняя. И сначала так у них и было: с Бимом гуляли все по очереди, выводили его во двор или, если позволяло время, на набережную канала Грибоедова. Но потом, видимо, потому, что Андрей Владимирович сам водил пса в школу служебного собаководства, как-то незаметно и прогулки эти сбагрили ему домашние, и вообще в конце концов он остался с Бимом один на один. У дочери с женой, как всегда, находились какие-нибудь свои неотложные дела, им было некогда. Впрочем, он и не роптал, конечно, — его собака, ему с ней и возиться. Выучка у Бима была хорошая, Андрея Владимировича он понимал с полуслова, так что особых хлопот собою не доставлял. Разве что летом случалось, если приходилось куда уезжать далеко в отпуск, к теплому морю, например. Да это и было-то один раз — катались по путевке в Пицунду, всё прокляли за три недели, издергались, испереживались. А в основном ездили теперь к теще в деревню под Новгород, туда и Бима можно было брать без боязни.

Впрочем, мысли эти о собаке и ее устройстве посетили Андрея Владимировича лишь постольку, поскольку о другом думать совсем не хотелось. Хотя он и не мог не думать о работе, о детях и об учителях, о той же юной математичке Наденьке, которая сегодня же после последнего урока, состроив испуганные глазки и брезгливо сморщив красивый носик, выдала на всю учительскую: «Ну надо же! Надо же!.. Они уже рожают в восьмом классе! Тут после института еще нецелованной, можно сказать, ходишь, а эти!.. Ну прямо не знаю!..» И она почти слово в слово пересказала публично то, о чем баба Шура, конечно же, просила ее помалкивать. Какое там просила — строго-настрого ведь наказывала, чтоб никому и ничего, ни слова, ни полслова, — уж Андрей-то Владимирович знал, как директор это умела, наказы давать, — чтоб ни на работе, ни дома! И наверняка баба Шура не забыла сказать, что тайну эту Наденьке доверяет она как сознательной комсомолке, члену профкома и просто порядочному человеку. Это уж обязательно! Может быть, даже напомнила она Наденьке, что та у них в школе молодой специалист… И о чем еще там напоминают в подобных строгих случаях серьезные начальники своим подчиненным? Народу в учительской, как назло, было полно, и Наденька, очутившись в центре внимания, живописала бы все в новых и новых подробностях и красках, кабы не прервал ее Андрей Владимирович. «Вас, наверное, просили не разглашать этого до поры до времени!» — намекнул он ей чересчур уж прозрачно. «Ой, что вы!.. — приглушив свой звонкий голосок активистки, согласилась с ним Наденька. — Еще как просили! Она вообще запретила об этом заикаться. Строгостей нагнала — ужас! Но я надеюсь, у нас гласность, и потом здесь никто меня не выдаст…» Он ведь тоже на нее надеялся, даже, получается, поручился за нее перед бабой Шурой… Андрею Владимировичу сначала захотелось было отчитать Наденьку при всех, пристыдить и объяснить всю низость ее поступка, но первый этот порыв сразу и прошел. Он смотрел Наденьке в ясные ее очи и чувствовал, знал уже, что все-то она понимает: и то, как это низко, и то, что так нельзя, — все понимает ведь, шельма, и делает, однако, вопреки всему, выдает чужую, случайно открытую ей тайну, предает совершенно незнакомого человека, обманывает доверившихся ей людей. Все-то она ведала о себе и о жизни, эта якобы нецелованная, красивая и юная Наденька, и все же говорила, говорила… Нет, он, конечно, не станет расстраивать доверчивую бабу Шуру, он сохранит все в себе, если, разумеется, каким-то иным способом, минуя его, не выплывет все наружу. И опять ведь предали бедную эту Лену, молодую мать, слишком, пожалуй, молодую, предали так просто, походя, ради красного словца. Но кто предал? Учительница… Что-то, видимо, он упустил в жизни, не учел, за чем-то не угнался, не уследил, раз так удивляется подобным сюрпризам, чего-то все же не углядел он, значит, из-за школьных своих и домашних забот, из-за диссертации, из-за лени и самонадеянности, из-за того, что, может быть, почил на лаврах, отяжелел в своем непререкаемом авторитете, если способен столь непростительно, столь катастрофически ошибаться в людях.

Андрей Владимирович машинально отстегнул карабинчик поводка от ошейника Бима и пустил собаку пробежаться вдоль решетки набережной. В домах кое-где уже гасли окна. Черная спокойная вода канала мглисто пестрела опавшими листьями. Ветер дул несильно и как-то поверху, над сумрачными таинственными домами, слегка раскачивая голые ветви старых деревьев у Львиного мостика. И этот Юдин сегодня… Еще бы знать, что у него там на майке было написано. А дать, шельмец, не дал. Значит, что-то плохое, что-то не совсем. Как побледнел он сам, когда прочел! Но не отнимать же было силой. Жаль, жаль, что не английским, а немецким когда-то занимался. А так Юдин почти сухим из води вышел. Надо, пора уже как следует к нему приглядеться, с отцом повидаться, понять их обоих. А почему это его так волнует-то, собственно? Что ему, больше всех надо, что ли? С Юдиным вообще должен разбираться классный руководитель. Кто у них там, в десятом «А»? Уж не Наденька ли?..

Подбежал Бим и преданно торкнулся влажным холодным носом в его ладонь. Андрей Владимирович рассеянно потрепал его за холку. Нет, дело, конечно, не в одном Юдине. Дело в чем-то общем, в каком-то мрачном, злом духе, витающем над ними надо всеми, в неуловимом сходстве их, в стремлении к тому, к чему его, Андрея Владимировича, поколение, кажется, не стремилось. А Наденька? На много ли она старше Юдина? Да лет на пять, не больше. Так что можно считать, что и они — одного поколения. Или Груня из его класса, Родион Грушенков, — тоже ведь интересный тип, и к нему стоит присмотреться… Он усмехнулся, вспомнив вдруг, как кипел он когда-то планами и революциями в школьном своем деле. И когда? Каких-то еще десять-двенадцать лет назад! Тогда ему казалось, что он знает и понимает их, своих учеников. И видимо, он действительно знал их и в чем-то главном понимал. Все было для него внове тогда, все требовало решения, все нравилось ему, и за все он брался. Даже трудности — они так особенно! — привлекали и раззадоривали его в работе. А потом… Когда это случилось? Нет, не в один год, не сразу, конечно. Потом незаметно наработались какие-то свои приемы, появились проверенные, надежные ходы, которые, понятно, легче было повторять на уроках, нежели каждый раз выдумывать, изобретать что-то новенькое. Тем более что ходы эти и приемы себя оправдывали, были апробированы и надежны, одобрены сонмом проверяющих и инспектирующих. И засосало его однообразие. Андрей Владимирович и сам не заметил, как пообмяк, пообтерся, помрачнел, ко многому потерял интерес, лишь изредка теперь вскидываясь и оживая, вспоминая, что он же все-таки!.. А что, собственно, он теперь? Стыдно ведь сказать… Нет, внешне все, разумеется, выглядит благополучно: он пользуется уважением, у него до сих пор самые интересные уроки истории в школе, а может быть, и в районе, его любят ученики, он кандидат наук, он скоро станет директором и вообще — чего уж там! — явно тянет в перспективе на заслуженного или народного… Но от себя, от себя ведь не утаишь ничего. Сам-то он чувствует, понимает, что живет старым багажом, прежними заслугами. И потом заслуги-то прежние, да он-то уже и не прежний, не вчерашний даже. Ведь кабы он сохранил тот молодой свой учительский пыл, ту преданность школе, тот интерес к каждому ученику, то чувство юного поколения, изменяющегося, взрослеющего у него на глазах… Не было и этого. Вот почему его так задела сегодня за живое, столкнула, стронула что-то в начавшей будто отмирать душе эта короткая встреча с другом детства Игорем Цукановым, с которым они до окончания институтов жили в одном дворе, сын которого сейчас учится, оказывается, в его восьмом «Б»? Впрочем, что сын? Андрей Владимирович сразу заподозрил, не тот ли Цуканов его отец, да как-то не было случая спросить. Или даже не в этом дело. Друг детства, друг детства… Ну прямо замкнутый круг какой-то, — если детство провели в одном дворе, и неважно, как у вас там отношения складывались, все равно вы теперь друзья, друзья детства, будто в детстве положено только дружить. Хотя кто знает, может быть, это и правильно… Ведь не скажешь же — мы с ним враги детства. Значит, только друзья. И они с Цукановым, и все, все, чье детство прошло рядом. А там, может, Цуканов и считал его своим другом, для него тогда все были друзьями. А Андрей Владимирович — никогда! Но что уж теперь уточнять? Друзья так друзья.

«Мой, мой оболтус у тебя учится, — подтвердил Цуканов-старший. — Ну как он? Ничего? Старается? Это хорошо! Он тоже о тебе высокого мнения. Классный, говорит, у нас!.. И все такое… Я ему нарочно ничего не сказал пока. Ну что мы — друзья детства. Дай, думаю, узнаю, как он к тебе… А ты заматерел!» И ведь все, ну буквально все в этом Цуканище действовало ему сегодня на нервы, словно он, Андрей Владимирович, в чем-то виноват уже был перед ним, словно вообще не так жил, не то делал, не о том думал все это долгое время, пока они не виделись. И вот встретились, и надо как бы оправдываться теперь, отчитываться за прожитое. И снисходительное цукановское «заматерел», даже нет, не снисходительное, а будто ироничное, насмешливое, мол, знаю-знаю, насквозь вижу; и весь взъерошенный, нелепый вид его, и то прошлое, что связывать-то связывало, но как бы и разъединяло их теперь, — все раздражало Андрея Владимировича, кололо, напрягало и тревожило. Почему? Ведь все было не так. У Цуканова была своя жизнь, у него своя. Но что-то все же было у них и общее. И не только их тесный двор, забранный в асфальт, а раньше уныло бугрящийся угрюмым булыжником, не только прошлое этого двора и их дома, военное, блокадное прошлое, которое знали они по рассказам родителей или соседей, нет, было и другое, было то, что по крайней мере в Андрее Владимировиче жило все это время, пока они не виделись с Цукановым, какая-то была странная память или общий какой-то дух, заставлявший, может быть, бессмысленно, может быть, не всегда в его, Андрея Владимировича, пользу, но постоянно соотносить, сравнивать себя и этого Цуканова, нет-нет, а задумываться, как он, Игорь Цуканов из его детства, оценит тот или иной его поступок, движение души, желание, чувство, выбор. Это было как наваждение, как длительный, на годы рассчитанный гипноз, но было ведь, было, и Андрей Владимирович, встретив сегодня Цуканова-старшего на углу проспекта Майорова и улицы Плеханова, нос к носу столкнувшись с ним, даже почувствовал облегчение — вот он, живой и неизменный, как всегда жилистый и тощий, голодный небось как волк, ершистый, небритый и мятый какой-то, потемневший ликом от трудов своих праведных или от загара, и его можно потрогать, пожать его жесткую, шершавую руку, заглянуть можно в усталые, ясные и насмешливые, в зеленые его глаза… Ни капельки ведь не изменился! То есть, конечно, постарел, поседел, покрылся морщинами и как-то попритих вроде, но все, кажется, такой же. В свое время Андрей Владимирович завидовал этому горлопану, коноводившему в их дворе, — ох, как завидовал! — пробовал ему подражать, пробовал спорить и даже драться, но почему-то подражать было стыдно, да и ничего путного из этого не получалось, а в спорах и драках побеждал острый на язык, жилистый и юркий Цуканов. Да, Цуканище всегда давил, с детства. Он будто уже родился таким — справедливым и правым, и возле него, и даже, оказывается, в отдалении, человек волей-неволей чувствовал себя неловко, становился виноватым и жалким, мучился угрызениями совести. Да, он не изменился, этот вездесущий, проникающий всюду Цуканов. Андрей Владимирович знал это точно, потому что последнее время часто видел его на экране телевизора, слышал по радио, встречал заметки и статьи его в газетах и даже своими глазами один раз видел издалека, окруженного толпою зевак, с мегафоном в руке — Цуканов говорил страстно и наступательно, только не разобрать было о чем. И ведь везде — в газетах, на телевидении и по радио Цуканище с прежним, прямо юношеским жаром призывал к чему-нибудь, в чем-то убеждал или с кем-то обязательно спорил, короче, все бунтовал и колебал, расшатывал какие-то устои. Не изменился! Это было прямо вызовом всем, и прежде всех ему, Андрею Владимировичу, почившему на лаврах, а значит, изменившемуся, но в худшую сторону, если судить его строгим и странным цукановским судом, судом оторванного от реальности максималиста. И ладно бы что свеженькое, необычное было бы в его призывах и лозунгах, а то проповедовал избитые истины: надо любить свою Родину, надо радеть за сохранение памятников, надо отстоять великую русскую культуру от нашествия цивилизованных варваров… Надо, надо!.. Кто бы спорил. Это он мог, Цуканище, твердить свое «надо», бить в одну точку, надоедать и будоражить, укорять, стыдить, тревожить — с детства умел, таким уродился. Андрей Владимирович никогда и не сомневался в том, что он наверняка был чужд саморекламы и прежде всего сам соответствовал этим «надо» и «должен», высоким своим требованиям, то есть без дураков, добровольно и честно, бился головой о стену, без устали, невзирая на боль и кровь. Он был пугающе постоянен, друг его послевоенного, тревожного и, несмотря ни на что, счастливого детства, прямо нечеловечески неизменен в жизни. Он и тогда, давно, когда в их доме еще топили дровами, и их дрова лежали рядом на заднем дворе, везде и всегда он был главным и первым, и теперь, стало быть, стремился всюду поспеть. Это тогда он, Цуканище, вытаскивал угоревших в своей комнате Петровых из сорок девятой квартиры, он собрал первый во дворе детекторный приемник, он защищал тщедушного, золотушного скрипача Веню Шалевича из семьдесят первой, которого все мимоходом норовили толкнуть или отвесить ему подзатыльник, он не обижал девчонок и не ругался при них матом, он пилил и колол дрова семьям погибших в войне и блокаде. Ну прямо Тимур, а все они были его командой. И он же, пооблезший, постаревший Цуканище, больше всех кричит сейчас о загрязнении Ладоги, о старых и новых названиях улиц, а когда-то, когда на них покушались, кричал об Ивановских порогах и о необходимости восстановления храма на Сенной… Он ведь сказал, что развелся с женой, и Андрей Владимирович, кажется, понимал ее, эту незнакомую женщину, потому что нельзя, невозможно, невыносимо, наконец, долго жить рядом с этим неугомонным праведником, с этим страстотерпцем, с живым монументом гражданской активности и каждодневному подвигу во имя Родины и народа. А сын, значит, не бросил его… Пожалел? Или тоже в него удался, по стопам отца двинул? Но что-то не верховодит он пока в классе-то, не бунтует и не шумит… Приглядывается, примеряется, что ли? Надо бы к Цуканову-младшему приглядеться тоже.

«А у тебя, слыхал, все по-прежнему? — не то посочувствовал, не то упрекнул его Цуканов-старший. — Тишь да гладь, да божья благодать… Что? Нет? Говорят, защитился?»

Андрей Владимирович сдержанно кивнул в ответ, а самому-то хотелось крикнуть: мол, да, у меня все скромно, в первые не лезу, но и не в последних хожу, без толку не шумлю, кому-то, мол, надо и дело делать, диссертации защищать, учить детей уму-разуму, ваших детей… Но он, конечно, промолчал об этом, потому что был уже большой, воспитанный, опытный и мудрый.

«Сейчас вообще-то не время личные дела, карьеру там или еще чего, устраивать, но ты молодец, все равно молодец — поздравляю, — снизошел, разрешил, одобрил, значит, скороговоркой Цуканов и тут же признался, улыбаясь: — А я обменялся сюда! К родным местам поближе. Подальше, значит, от плоскокрыших коробок Великого…»

Он, как всегда, говорил чуть-чуть загадками — то ли не умел иначе, то ли цену себе набивал. Выходит, снова им надо как-то жить рядом. Но ничего, небось не в детстве, как-нибудь уживутся, не маленькие уже… Впрочем, расстались они тепло, обещали друг к другу заходить в гости. Только вот адреса нового Андрей Владимирович как бы забыл спросить у Цуканова, а тот как бы торопился и тоже про адрес забыл. Хотя адрес, разумеется, не проблема — было бы желание. А вот с желанием труднее… И вот сейчас, прогуливаясь по набережной, рассеянно следя за Бимом и вспоминая эту случайную сегодняшнюю встречу, Андрей Владимирович почувствовал себя как-то неуютно и неуверенно вдруг.

Мимо пробежал припозднившийся бегун в яркой красно-бело-зеленой шапочке с помпоном, в шерстяном стареньком спортивном костюме и в заляпанных грязью кедах. Видок, конечно, был у него так себе, неказистый, но таким вдруг здоровьем пахнуло от этого стремительного, ровно дышащего бегуна, такой обдало свежестью, силой повеяло, что Андрей Владимирович невольно почувствовал себя больным, толстым и старым, ну если и не старым, то уж наверняка пожилым, побитым, помятым жизнью, многоопытным человеком. Бим увязался было за бегуном, видимо, из озорства и собачьего своего любопытства, но вскоре воспитанно отстал, вернулся к хозяину. А Андрей Владимирович все смотрел ему вслед, этому сильному, удаляющемуся от него бегуну, смотрел с грустью и с завистью одновременно. С завистью, потому что у него и в самом деле, кажется, заломило в пояснице — радикулит, не радикулит, а не первый уж раз — и не то от волнения, не то вообще от жизненной усталости защемило сердце. А с грустью, потому что он отчетливо вдруг все про себя понял, как бы увидел себя на обочине, а все куда-то неслось мимо него, все било ключом, боролось, проигрывало и побеждало, все было в движении — вот и этот человек, бегущий, молодой, красивый, сильный, вот и он туда же, как и многие ученики его, как и не то друг, не то враг детства Цуканов, как и все они вокруг, вместе взятые, а он лишь учит детей, он одно и то же, одно и то же, он, еще не старый ведь, в сущности, учитель истории, сорокалетний, он давным-давно уже тихо идет по земле, по жизни, и его обгоняют, обгоняют люди, обгоняют машины, пароходы и самолеты, обгоняют, потому что в машинах этих, в пароходах и самолетах другие, а не он, и это всегда грустно, если честно, когда кто-нибудь тебя обгоняет. И даже Цуканище, даже он, неизменный, стабильный и прочный, он тоже, значит, обогнал его. И как же так получилось? Андрею Владимировичу уже почудилось, что это и есть его ученик, ну тот, что пробежал сейчас мимо, что обогнал его, ну в принципе человек бегущий, — в отличие от него, идущего по земле и по жизни, — тот его средний ученик, который переходит из класса в класс, из года в год, из школы в жизнь, которого учит он и не успевает понять, присмотреться к нему как следует не успевает, тот ученик, новый, которого нелепо изображают теперь на марке книг серии «Школьная библиотека» бегущим с раскрытой книгой в руке и ранцем за спиной, читающим и то, значит, на бегу, тот, что пришел на смену вчерашнему или, может быть, на смену ему самому, тот, которого он, Андрей Владимирович Воропаев, ждет и боится, и знает и не знает уже, и любит и не успевает толком полюбить, — в общем, почудилось ему, что все это давно должно было произойти с ним, и вот произошло, и все как бы символично и не просто так. Да, его обогнали, увы, обогнали, и он стоит как бы на месте, он учит их всех одному и тому же из года в год, из класса в класс, он на обочине, он вечно отстает, он обречен быть всегда сзади… Грустно, невыносимо грустно все это, если задуматься, если не побояться. И как-то ведь все эти годы он старательно не задумывался, как-то у него получалось. А то, что сравнивал себя с Цукановым, судил якобы себя его праведным судом — это ведь блажь, обман, липа, сильное преувеличение.

Ведь втайне он всегда считал, что устроился в жизни лучше Цуканова и всех ему подобных, ведь считал же так, считал!.. Считал, что сам ушел от них далеко вперед, что многого добился, считал их фанатиками и чудаками, которыми во все века славилась русская земля. И так считать бы ему впредь… И что же мешает?

— Здрасьте, Андрей Владимыч!.. — заполошно крикнули ему на бегу, и еще один человек бегущий пронесся мимо, обогнал его тоже.

— Здравствуй… — отозвался он, крикнул вослед, так и не узнав ни по облику, ни по голосу, с кем поздоровался.

Грушенков, что ли? Да нет, этот покрупнее, пожалуй… Наверное, десятиклассник. Поздновато, однако, он бегает, но что тут поделаешь… Андрей Владимирович подозвал Бима, пристегнул поводок к его ошейнику и заторопился домой. И с какой это стати все Груня ему вспоминается?

Уже в прихожей слышна была музыка из комнаты дочери.

Андрей Владимирович, кряхтя, уселся на обувной ящик и переобулся в тапочки. А ведь пора, пора бы и самому заняться спортом, бегом или еще чем. Глядишь, и догнал бы их, всех бегущих, по жизни ли или просто по набережной, и, может быть, понял бы их, либо хотя бы приблизился к пониманию. Глупость, конечно, — что там понимать у них? — но ведь и вправду он незаметно отошел ото всего в последнее время, даже от своих жены и дочери как-то отдалился. А уж нынешних учеников — этого Груню, или Юдина, или Цуканова-младшего — что он знает о них?

Бим блаженно вытянулся на своем коврике в прихожей. Тоже постарел, бедолага, помудрел и, кажется, обленился, чуть что, норовит на боковую, приклонить большую умную собачью голову. Время идет, никого не минуя и не милуя.

Что-то новенькое тренькало у дочери на магнитофоне, орали какие-то юнцы срывающимися, форсированными голосами, силились будто, но никак не могли перекричать ритмизованное, ими же самими небось и созданное, жесткое и давящее на уши музыкальное сопровождение. Раньше ничего подобного у нее, кажется, не было. Замучили, конечно, Пугачева с Леонтьевым, но у них хоть можно было разобрать, о чем они поют, о каком-нибудь паромщике, помогающем влюбленным и вообще о чем-то таком, избитом и мелком, переходящем от одного певца к другому, даже словарь-то у всех у них был одинаково беден: любовь, судьба, звезды, люди, разлука, встреча, радость и прочая тоска. А тут, сколько он ни напрягал слух, затаившись на своем обувном ящике и не торопясь с него подниматься, не мог разобрать ни одной фразы, так только — улавливал отдельные слова, прорывающиеся сквозь громы небесные этой новой музыки. Да что уж там — не такой и новой, конечно, была она, их музыка, и раньше, только тихо, в черных пластмассовых раковинках наушников, прикрученная, придавленная регулятором громкости, забитая, разогнанная по углам, по темным закоулками дискотек и домашних самопальных пирушек, осужденная консервативным, так сказать, общественным мнением, отмеченная печатью инакомыслия и притягательной запрещенности, но прорывавшаяся отовсюду, смелее, нахальнее, не родниками, нет, а жуткой смрадной жижей, свищом, и Андрей Владимирович знал ее, конечно, помнил о ней, как о надвигающейся, ползущей на всех на них беде, жалко и мерзко успокаивал себя, усыплял, ловя эту музыку по радио и по телевизору — в дозволенных пока, кем-то определенных, отмеренных пределах, из распахнутых нарочно окон домов — динамиками наружу, с вызовом — нате! — (это когда, значит, родители на работе), из колонок полулегальной, полуподпольной, отчаянно гонимой бабой Шурой («Вот уйду на пенсию, тогда хоть трава не расти!»), но все же популярной среди учеников их школьной музыкальной группы — забыл вот название, но вроде бы и Юдин там подвизается… Наверняка и дочь слушала это, но тогда, когда его не бывало дома. Ну кто их теперь разберет-то с их музыкой, кто догонит, сопли утрет, кто выслушает? Седьмой класс, четырнадцатый год…

Надо же, его дочери уже скоро четырнадцать! Время бежит… Хотя не очень-то они и стесняются сейчас своих увлечений и пороков. А так сколько раз уж встречал он таких же, как дочь, вертихвосток, идущих по улице с сигаретой в алых пухленьких губках, в таких непорочных и будто бы нецелованных. Нет, Ирина еще не курит. Он бы учуял. Но это «еще», случайно вырвавшееся у Андрея Владимировича, очень смутило его. А завтра, значит, будет «уже»? Откуда в нем-то, в педагоге, в учителе, эта готовность принять надвигающуюся беду, эта рабская покорность перед нею? Не оттого ли, что преждевременно почил на лаврах, успокоился, обленился? Да может ли наступить оно, это время, когда человеку разрешается почивать на них, на пресловутых этих лаврах? Разве на пенсии? Но это уже не лавры, а заслуженный отдых. Однако до пенсии далеко, так что отдыха он пока не заслужил…