Человек бегущий: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Славка затравленно огляделся, уже никого не видя возле себя, затоптал окурок впопыхах и кинулся вон со школьного двора. Он, кажется, ни черта уже не понимал в этом простом и в то же время сложном мире, под ясным этим, холодным осенним небом, в лучах слепящего негреющего солнца, в родном городе, где прожиты все четырнадцать таких понятных и таких наивных лет. Он отказывался понимать это.

Борик посторонился, пропуская какого-то психа, вылетевшего из ворот школы и сломя голову припустившего по улице. Не то где дают чего или вообще бесплатно выкинули? Да это, кажись, дружок Груни-меломана из восьмого «Б». Впрочем, кто его разберет? Разве разглядишь толком-то? Борик проследил за бегущим, пока тот не скрылся из виду, и вошел в школьный двор.

Странно пустынен он был, их жалкий, тесный, надоевший за десять-то лет дворик, словно не перемена сейчас. Или он опоздал? Борик взглянул на часы. Да нет, по всему выходит, что все-таки перемена. Но где же тогда публика?

Из-за жиденьких кустиков в дальнем углу двора показались фигуры Толика и Генки. Их наглые морды тупо и преданно вопрошали, не надо ли чего, мы, мол, здесь, всегда готовы… Но Борик сделал знак рукой, чтобы не подходили, — не до них. Надоели, все надоели! И вообще день сегодня с самого начала не задался. Какие-то всё неудачи, срывы, предупреждения… Мелочи, конечно, пустяки, а неприятно. Ладно погода еще, как говорится, благоприятствует. Хотя при чем тут погода? Какая разница, плохая она или хорошая, если все вон из рук валится с самого утра, кусок в горло не лезет, предчувствия дурные одолели, замучили… И разбудили его раньше времени. Вот ведь давно замечено: когда телефон звонит раньше будильника, непременно какую-нибудь мерзость сообщат. Слаб человек, мерзок — любит нагадить ближнему своему, хоть по телефону, хоть так, спешит, с ног сбивается, только бы скорее настроение испортить, поделиться гадостью. Все же справедливо поступали раньше правители, когда гонцу, принесшему дурную весть, голову отрубали. А звонил Тофик из рок-клуба, сорвалось у него, видишь ли! Вместо обещанных тридцати билетов сумел достать только десять. Лопух, дешевка, трепло!.. И ведь даже за этими крохами пришлось к нему домой аж на Петроградскую смотаться. Люди, люди же приглашены! А потом он не Тофик, дал обещание, надо держать, да и в обмен на каждый несчастный этот билетик, — что в нем? так, клочок бумаги с текстом и цифрами, — а кто-то что-то готовил ему, нужное, важное, каждый, разумеется, свое, за каждым выстраивалась целая цепочка. И вот все было на грани срыва, но Борик напряг, конечно, связи, поднял всех на ноги — с утра пораньше, как и его, с тепленьких постелек — своими настырными от безвыходности звонками, утряс, упросил, умолил, устроил. Двадцать недостающих билетов были выбиты им за два с половиной часа. Осталось даже время позавтракать перед школой, позвонить Лехе-рокеру, напомнить о десятипроцентных комиссионных за проданный мотоцикл и поболтать о том о сем с родителем. А если подумать, то за что он старается? За то, чтобы этот Алекс — юное дарование, хлипкий кумир молодежи, — чтобы он сегодня вечером выгодно продал себя со своим «Заветом» и со всеми потрохами? А впрочем, еще чего? «Завет» он никому не отдаст. Это его детище, и это он сам сегодня вечером будет пускать с молотка и «Завет», и Алекса, и красавицу Лиду в новом, — надела-таки, не устояла! — им сшитом платье. И это он устраивает смотрины, он наприглашал влиятельных людей, от которых зависит… Да все от них зависит! Захотят, и Алекс выше вшивенького ресторанчика с тараканами в солонках никогда не поднимется, а захотят — взлетит, на сколько духу хватит, хоть к господу богу выпишут билет. Это они, друзья или хорошие знакомые отца, с которыми он или в преферанс по субботам, или в баню по пятницам, они когда-то сосватали «Сюжет» в «Супер-варьете», они выводили на орбиту «Кабинет» и «Антиквар», они прямо за уши тянут сейчас «Криминал», они могут все в этом мире, а если не все, то многое, очень многое. Могут устроить рекламу — зашибись: газеты, радио, местное телевидение, афиши на стендах; могут, ведь могут сделать запись на фирме «Мелодия» и там могут, — в принципе, конечно, но есть у них выходы, — где-нибудь в Арканзасе — а что! — или в Калифорнии — «зеленую улицу красному року»! Могут и обратный ход устроить, смешать с грязью, вышибить из седла, зарыть — три метра грунта над головой, как когда-то зарыли «Пардон» или «Коронацию», и теперь кто ж о них помнит… А Алекс? Что Алекс? Мало ли их в пятимиллионном городе, способных мальчиков с идеальным слухом? Подумаешь, слух у него! Стихи он сочиняет, музыку!.. Да за одно это, за тех дядей, друзей отца, которые будут сидеть сегодня в зале, да этот Алекс должен ноги ему целовать! Но он целовать не будет, он ведь глупенький, тонкостей не понимает, примет как должное. Он думает, что все это даром, что деньги растут на деревьях, а пряники берут из буфета. Ладно, пускай подавится! Он везунчик, а таким всегда перепадает незаслуженный кусок с чужого стола. С чужого, потому что это вообще не для него, а для Лиды устраивается. То есть, конечно, не только для нее, есть и у Борика тут свой интерес, но и для нее тоже. Так что важен не Алекс, важно, чтобы она все поняла, правильно оценила. А что? Он и намекнет ей, если надо, подскажет, объяснит, введет в тонкости…

А с родителем разговор был короткий. Только Борик вернулся с последней партией билетов — на такси туда-сюда мотанулся, иначе не успевал, — как отец из школы и заявился. Хмурый, как милиционер на перекрестке. «Ты, — говорит, — затих бы на время. Лег бы на дно. Надо же закончить школу, в институт поступить… Этот ваш, по истории, он же фанатик. Запомни, такие опаснее всего! Им ни себя, никого не жалко. Замажет, отмывайся потом. Умный… Да нет, не то… Опасный он у вас. Кандидат, говоришь, наук? Смотри! В общем, набери побольше воздуха и не дыши. Пока все не успокоится… И с футболкой с этой… С надписью… Выброси!» Отец еще пораспространялся о том, что надо думать и про завтрашний день, о том, как вести себя, если историк или кто там из учителей все же прихватят, о всеобщем среднем образовании, о том, что никто не имеет права лишить человека этой привилегии… Сразу-то у Борика аж засвербило где-то внизу живота, неспокойно сделалось от желания возразить отцу, поспорить с ним, но, как часто уже бывало, скоро все улеглось, успокоилось, прошло. Если рассудить здраво, то отец прав, конечно. С майкой еще вышло вот… Недоглядел. Надо бы потише. Ведь одна эта затея с травкой чего стоит! Но и как мышь в норе жить — это ж тоска, преснятина, это не для него. Борик решил так: все дела в школе приостановить, даже отсрочить получение долгов, что можно, перенести домой, ну и при случае замылить, подлизаться там к историку, но потоньше, помягче, ненавязчиво, чтобы не заподозрил. Нужно выждать? Сумеет, потерпит, справится, ляжет на дно, затаит дыхание… Что там еще от него потребуется? Надо так надо. Отец зря волну гнать не станет…

Борик уже повесил куртку на вешалку в раздевалке, причесался на ощупь и взял с пола «кейс», когда его окликнули:

— Юдин!

К нему подходил историк. Легок на помине!

— Сегодня задержись после уроков, — как-то слишком мирно попросил историк. — У нас будет педсовет, и твое присутствие на нем обязательно.

Начинается! Какой еще, к чертям, педсовет? Или он и правду не шутил, когда говорил отцу о возможном исключении из школы? А коварный-то какой, коварный!.. «Сегодня задержись после уроков…» С понтом под зонтом, а сам под дождем. Задержись, мол, помоги стенгазету оформить… Как о каком-то пустяке прямо. Но ведь на педсовет вызывает. Ни фига себе! Что за дела? Из-за майки-то? А была ли маечка? Кто видел, кто помнит? Борик, впрочем, даже улыбнулся историку, сказал, что, конечно, обязательно будет, раз такое дело, педсовет и вообще, но нельзя ли узнать, для чего он им там понадобился, а то, мол, как-то даже и любопытно…

— По вопросам дисциплины, — сухо ответил историк и повернулся уходить.

Так он и отпустил его, как же! Борик уже заранее слазил в боковой карман пиджака, отделил на ощупь от общей стопки один билет, потом второй, — для такого дела не жалко! — так что был вполне готов к продолжению разговора.

— Андрей Владимирович! — позвал он историка. — Уже второй год у нас в школе существует своя рок-группа, но никто из учителей, ну, может, исключая нашу новую классную, никто почти нами не интересуется…

Все это он придумал, конечно, заранее. Ход был хоть и не ахти как оригинален, но ничего себе, почти беспроигрышный: прикинуться этаким брошенным всеми шлангом, несчастным сыном «Завета», поприбедняться чуток, чтобы в историке проснулись ею гуманные начала, а там куда ж он денется — придет, купится, согласится. Сейчас он ему разыграет сказочку о заблудшей овечке, о целой маленькой отаре заблудших овец, а уж пастырем кто не захочет стать после всего услышанного? И Борик сладенько изложил трогательную историю талантливых, никем не понимаемых, брошенных на произвол судьбы музыкантов, но, пожалуй, слишком уж пересластил, аж самому приторно стало, а историк отчего-то поморщился.

— Сегодня дебют на большой сцене, — вовремя решил он закончить. — Возьмите, пожалуйста, от нашего «Завета». Рады будем видеть вас в зале!..

Он даже решился было вторично поинтересоваться, зачем ему на педсовете надо обязательно появиться и нельзя ли отменить это дело, перенести, мол, такой день, премьера, можно и опоздать из-за этого педсовета, но историк перебил:

— Как, как ты сказал? Что еще за «Завет» такой?

— Ну я же только что вам… — растерялся даже Борик, но и растерялся-то все тем же сладеньким голоском, противно растягивая губы в какой-то дурацкой неотвязчивой улыбочке. — Наша рок-группа… Я там художественный руководитель… Как бы… Солистка Лидия Варенья…

Об Алексе он говорить ничего не стал, а то и без этого все ему да ему — надоел.

— Чей завет? — не унимался почему-то историк.

Вот ведь зануда! Борика и так перекосило всего в дрянной этой приторной улыбочке, от которой, наверное, теперь и не отделаться будет три урока подряд, а нужно, значит, еще и еще улыбаться.

— Ну как? — сквозь улыбочку удивился он. — Завет отцов…

— Каких отцов?

То ли придирается он, то ли вообще уже!..

— Ну отцов — значит, отцов… Старшего поколения… Так глубоко мы, конечно, не копали… — совсем зарапортовался Борик.

Прозвенел звонок. Историк взглянул на часы и торопливо сказал уже совсем другим голосом:

— Ладно. Спасибо! Может быть, и приду… Ступай на урок! Встретимся на педсовете.

Борик малость растерялся и вообще от бестолкового этого трепа, и от неожиданного, хоть и можно было, разумеется, ожидать чего-то похожего, от упорного приглашения на педсовет. Ну кого, кого всегда вызывают на педсоветы? Ну плохо кто успевает, или хулиганов там… Вон Генку с Толяном — их почти на каждый педсовет таскают, такие уж они уродились бедовые. А его-то за что? Флаг шведский? Так мелочь ведь!.. Маечка с текстом? Это да. Но с каким текстом-то? И где она? А так не пойман — не вор. И отец говорил, а он уж зря болтать не станет, что нету у историка ничего особенного на него: ну флаг этот, будь он неладен, ну кассетами поторговывает… Неужели серьезное что разнюхал? Да вряд ли… Или позвонить отцу на всякий случай? Ну и денек выдался!..

— Вали отсюда! Понял? Чтоб мы тебя не видели больше. Катись!.. — вслед Вовке Цуканову неслось из-за кустов сирени. — Еще раз появишься, нос по морде разбросаю!..

Это Генка орал из десятого «Б», а его кореш Толик, заложив два пальца в рот, пронзительно и обидно свистнул вдогонку, будто Вовка ему собачонка какая бездомная, на которую и свистеть можно. Гады неразлучные! Дохляки! Ладно бы по одному с ними поговорить, а то вечно они вдвоем — попробуй справься.