Человек бегущий: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Остальной запас отравы он, недолго думая, отнес к Сане-ударнику в каморку, сунул за прислоненный к стене спортивный мат, надежно закрепленный сверху за крюки. Там, в стене, была небольшая выемка, то ли несколько кирпичей вывалилось, то ли что, Борик заметил ее, еще когда обустраивали подвал, и вспомнил теперь вот о ней. Вовремя! Кому в голову придет отодвигать мат от стенки? А если что — обыск там или облава какая, — то он ни при чем. Каморка же Санина — на него и подумают.

Сделав свое грязное дело, Борик задержался в дверях, прикинул, не слишком ли сильно оттопыривается мат в том месте, где спрятан за ним пакет, выключил свет и двинул из подвала. Сработано было чисто! Он, впрочем, вспомнил и про Лидино новое платье, которое по-прежнему валялось, хоть и в пакете, в объятиях шланга-питона, вспомнил и решил оставить все как есть.

На улице была уже ночь. Свет фонарей вдоль Крюкова канала был холоден, неуютен и слаб. Мостовая серела под ногами. Громыхнул одинокий трамвай вдалеке, на повороте с Театральной площади, и пахнуло свежим бензином от бензоколонки неподалеку. Борику стало как-то не по себе в этом темном, пустынном городе, каком-то на этот раз неприютном и даже враждебном, и ему скорее захотелось оказаться дома. Хотя город был, конечно, как город. Просто самого Борика, кажется, знобило — уж не простудился ли ненароком? Или это пережитый страх выходил из него противной, рабской дрожью и щекочущим между лопаток, леденящим, липким потом? К такому страху нужна была, наверное, особая привычка. А чего бояться-то, если подумать? Ведь он все предусмотрел, учел, ото всего оберегся, от любых неожиданностей. Просто, конечно, раскис, нервы сдали, а так ничего.

Борик решил сделать маленький крюк, прогуляться и успокоиться, свернул к каналу Грибоедова, перешел его по Львиному мостику, деревянно тукающему под ногами в тишине ночного города. Не так ведь и поздно еще. Просто осень, темнеет рано. Он ступил на гранитный парапет набережной к черной ограде, тускло проступающей на фоне черной осенней воды, в которой слабо отражались горящие окна дома по ту сторону канала. Какой-то тип прошел мимо, попыхивая папироской, и скрылся из виду. И снова кругом ни души. Странный все же город, странные в нем сумерки, прямо воровские, скрадывающие людей, огни и звуки. Борик постоял, опершись зябнущей рукой о холодное литье ограды, стараясь все же убедить себя в том, что все у него о’кэй, и вроде бы даже убедил. Он небрежно для полной уверенности в себе плюнул в эту черную бездну воды, — плевать, мол, на все. Плевок получился тягучим, полновесным и неожиданно громким. На мгновение это смутило его. Борик огляделся по сторонам — нет ли кого поблизости? Какой-то дядька с собакой на поводке вышел от Фонарного переулка. Но это далеко, на той стороне канала. И вообще плевать он хотел на все и вся… Да! Борик плюнул еще и зашагал к дому.

Ему было бы, конечно, несправедливо считать себя неудачником. Вовка Цуканов и прежде тяжело сходился с людьми. Может быть, потому, что предъявлял к ним слишком высокие требования?

Но ведь и себя самого он старался всегда и во всем судить самым строгим судом, как учил отец, как привык и сам в конце концов.

А отец, которого он ждал только завтра утром, приехал на ночь глядя и уже спал, зарывшись в овчину своего старого верного тулупа. И Вовке было стыдно оттого, что засыпать отцу пришлось голодным. Разве яичница из трех последних яиц и пустой чай — это еда для двух здоровых мужиков? Батя, он часто заработается, закрутится у себя на объекте, заговорится там, а поесть забудет. Небось и сегодня так, раз только к вечеру вспомнил, когда ввалился в дом, что маковой росинки у него с утра во рту не было. Уж Вовка и смеялся над ним за это, и бранился, и пробовал напоминать. Без толку все. Да и какой за отцом пригляд, если он чаще в командировках, чем дома? Возвращается всегда тощий и небритый, глазищи западают и светят, прямо горят, как у беглого пса, весело и жадно, а как порог переступает, так сразу к холодильнику: «А что мы есть нынче будем?» Сегодня аж присвистнул в изумлении: «Не густо!.. Ты, Вовик, холодильничек ишь как вылизал, подчистил — любо-дорого смотреть на такое безобразие. Кажись, перестарался малость… И магазины уже закрыты. И у меня денег нету совсем…» Он постоял посреди кухни, посмотрел на Вовку, виновато краснеющего и что-то пробующего еще объяснить, весело потрепал волосы на Вовкиной голове и сказал: «Ладно, ладно. Перезимуем, перебьемся, выкрутимся… А деньги правильно товарищу отдал. Не в деньгах счастье в конце-то концов!..» И тут же, пока Вовка суетился с яичницей, давай крыть почем зря какого-то начальника, давшего добро на вырубку деревьев на берегу Лемболовского озера, наплевавшего на постановление Совета Министров. «Эти мелкие начальнички, они ж державу погубят!» — сделал он вывод из всего сказанного и приступил к новой теме.

Вовка уже привык к тому, что отец все проблемы свои обсуждал с ним. Раньше, когда еще жили с мамой, это его удивляло, конечно, — с ним, с маленьким, и о таких взрослых своих делах!.. Теперь-то он привык, да и понял, что маме до всех отцовских забот… Короче, она ими не интересовалась. А с кем-то ведь надо было ему делиться наболевшим.

Видя, как Вовка кручинится, и желая, наверное, успокоить его, отец сказал: «Мужчина должен…» И в который раз, привычно и весело, он напомнил Вовке, — а скорее отшутился, конечно, — что должен уметь настоящий мужчина. Среди обязательных статей строгого мужского кодекса, которым руководствовался его отец, была и такая: «Должен уметь, если понадобится, заснуть на пустой желудок, хоть в лесу, хоть в чистом поле, один, на сырой земле или в стогу сена». Ну, предположим, так засыпать им еще не приходилось, — во всяком случае, Вовка что-то не помнил ничего подобного, — а вот в палатке жить довелось — позапрошлым летом, когда почти все выходные напролет вкалывали на реконструкции Таицкого водовода. Тогда отец работал еще в одной из мастерских Ленпроекта, доругивался с очередным начальником, разоблачал очередную шайку-лейку, всех этих заговорщиков, решивших весь мир застроить типовыми домиками с плоскими палестинскими крышами, приспособленными разве что для песчаной пустыни. Отец так всегда и говорил об этих горе-архитекторах: «Хотят весь земной шарик превратить в пустыню. Сплошной Ближний Восток всюду будет. Уже есть. Спасибо Великому!..»

Великим отец, конечно, называл Ле Корбюзье, больше всех других, по его мнению, повинного в этих вселенских безобразиях.

Что-то не спалось. Громко тикал будильник на стуле, заведенный, как всегда, на шесть утра. Они ведь с отцом ложились и вставали рано, по-деревенски, как раньше дразнила их мама. «А что? — заводился в шутку отец. — Мы все, если хочешь, вышли из деревни. Из избы, от земли и плуга…» И что-то уж мама возражала ему всегда в ответ, не желая, чтобы за отцом оставалось последнее слово. И он уже не шутил с нею. Так они и спорили, и ругались…

Из другой комнаты слышалось мерное дыхание отца. Осенний ветер задувал в открытую настежь форточку, нагонял тоску. Что-то бессвязное пробормотал во сне отец и заворочался на скрипучей своей продавленной раскладушке. Что ему снится? И там небось с кем-то сражается, воюет за свою справедливость, не уступает и не сдается.

Вовке почему-то стало жаль отца, ну просто жаль, и все, необъяснимо. Надо бы рубашку ему постирать завтра — совсем приехал грязный. И пуговица на пальто, кажется, на ладан дышит — пришить бы не забыть! Сейчас, что ли, встать? Вовка замер в раздумье. Нет, все-таки завтра, пожалуй…

Иногда Вовке казалось, что он старше своего бати лет эдак на двадцать. Глупость, конечно, но в нем просыпалось, наверное, что-то материнское: трезвое, холодное, разумное, — он и сам не знал, что это такое с ним, но в эти минуты отец казался ему запальчивым, вздорным мальчишкой, норовящим переустроить мир своими слабенькими силенками, в одиночку. А мир был жесток и груб, трезв и беспощаден, как говаривала когда-то мама. Отец же кидался на него, словно на амбразуру, открытой грудью, воевал, значит, как тот бедный Дон-Кихот с ветряными мельницами. Ну действительно, может быть, в чем-то мама и права: что сможет он, один, или не один, а пусть с малочисленными своими друзьями, такими же, как отец, непримиримыми, фанатичными? Хотя бы против идей этого Ле Корбюзье? Они, его идеи, уже владеют миром. Или в защиту памятников?.. Впрочем, в то, что памятники, пусть не все, пусть некоторые из них, самые-самые еще удастся защитить, Вовка, пожалуй, верил. Но против типовой застройки, против «дома — машины для жилья», против ориентации на «человека служебного», на этого мускулистого корбюзьевского модулера — черного человечка с поднятой рукой и с маленькой тусклой, как лампочка на пятнадцать вольт, головкой, против всех этих, как отец говорит, краденых и закабализированных расчетов «великого», которые стали уже нормой у архитекторов сегодня — надо признать честно! — против этого отец бессилен. Подобные грустные, беспросветные мысли посещали Вовку не так, конечно, часто, в основном в такие вот унылые вечера, когда отчего-то не спалось, и из-за стенки, из соседней квартиры или со двора слышались позывные прогноза погоды по программе «Время», и вспоминалась мама…

Закрыть, что ли, форточку? Похолодало… Вовка откинул полу тулупа, прошлепал босыми ногами к окну, но передумал, — надо закаляться! — вернулся и лег. Опять он подумал о том, что нет у него до сих пор друзей в этой школе, в новом классе, и что это, наверное, такие люди, как его отец, увлеченные, себя забывающие в деле, это только они легко друзей находят и не очень-то жалеют, если вдруг теряют, рвут, разочаровываются в них. А у него самого, — он не отец, хоть и старается подражать ему во всем, он себя помнит, — у него с друзьями была и будет всегда напряженка, ну, может, не то чтобы напряженка, конечно, но сложности были и будут, это точно. И Вовка даже знал эту свою слабость, а может быть, и не слабость — просто особенность. В общем, всегда он сомневался в чем-нибудь, задумывался… Вот позвали его мальчишки из нового класса сорваться с уроков в «Баррикаду» на какой-то американский боевичок, в котором небось много стреляли и гонялись друг за другом на роскошных автомобилях, а он не то чтобы отказался, но как бы задумался, задался вопросом, мол, что да как, мол, не было бы хуже… И мальчишки сорвались без него, а Вовку, он знал точно, автоматом перевели в разряд пай-мальчиков, которые в школу ходят, оказывается, за тем, чтобы учиться и получать хорошие оценки. И как Вовка ни утешал себя, мол, зачем туда еще и ходить, в эту школу, а было почему-то обидно, и поезд ушел, и друзей у него до сих пор не было. Или пытали его недавно на предмет новой музыкальной волны, выясняли, рубит ли он в тяжелом роке и что вообще предпочитает слушать. И тут он не порадовал, оказался, как говорится, не на уровне, стал излагать то, что говорил ему о современной музыке отец, мол, толкает человека к самоубийству, к насилию, пробуждает самые темные, низменные инстинкты… Сначала ребята слушали его, раскрыв рты, особенно когда он перешел к металлистам, — все ведь в этой школе, как оказалось, прямо помешаны были на металле, — короче, когда он сообщил им, что металлические их браслеты и пояса с шипами и заклепками изначально предназначены для добивания раненного в свалке человека, когда перевел им слово «панк», которым в Англии называют проституток, а в Штатах подонков, тут уж его освистали и засмеяли, как последнего лгунишку или как сумасшедшего. Вон и Груня окрысился на него сегодня, стоило только Вовке чуть-чуть задеть, лягнуть этот их рок. Виноват он разве, если от своего отца знает о роке то, чего другие пока не знают? Проведали бы они, что у него вообще нет даже магнитофона, лопнули бы небось от презрения. Можно было, конечно, и вообще без друзей — подумаешь! — ему и одному, и с отцом и его друзьями было интересно, столько забот теперь, столько дел, но было все-таки обидно, то есть даже не обидно, а несправедливо как-то: ну чем он хуже других, самых обыкновенных мальчишек, хуже Груни даже?

Грушенков тихонько открыл общую дверь своим ключом, переобулся, стараясь не греметь ботинками, и на цыпочках прошел в кухню, не зажигая даже света в коридоре. Время было позднее, мать, наверное, уже спала, а если нет, то, услыхав его, конечно, явится сейчас, разорется, как всегда, будет спрашивать, сделаны ли уроки, и вообще приставать с вопросами, вымещая на нем скопившиеся за день на работе раздражение и злость. А у него еще, если уж до кучи, нос разбит и морда небось, несмотря ни на что, счастливая. Все это тоже непременно должно вызвать у матери новые вопросы… Так что лучше уж совсем на глаза ей не попадаться.

Только он, значит, свернул по коридору к кухне, как голос матери нагнал его в потемках:

— Ты, что ли, Груня? Куда? Есть хочешь? Ждала тебя, ждала…

Что-то почудилось ему новое, теплое и таинственное, в ее обычно скрипучем, ворчливом, готовом сорваться на крик, на истерику, на бесконечные упреки голосе, и Грушенков чутким, почти звериным чувством мгновенно уловил это и понял, что ругать его мать, кажется, не станет. Она прошла следом за ним в кухню, разогрела макароны с мясом и подала их на стол в широкой, с цветочками и букетами, в любимой тарелке Грушенкова. Пока он ел, торопливо и жадно, потому что страшно, оказывается, был голоден, мать загадочно, томительно молчала, теребя беспокойной рукою край клеенки на кухонном столе и изредка взглядывая на Грушенкова со странной робостью и даже как бы с любовью. Замуж, что ли, собралась?..

— Ты чего, ма? — не выдержал, спросил он наконец, едва справился с макаронами.

— Ешь, ешь… — заботливо проговорила мать и подложила ему еще макаронов, налила и пододвинула чашку киселя, любимого его киселя, молочного.

Впрочем, тут уж она совсем его удивила, погладив, как маленького, по голове, но сразу, словно устыдившись своей ласки, отдернула теплую легкую ладонь.

— Не, ма, ты скажи, а… Чей-то ты, ма? — заканючил, совсем уж осмелев, Грушенков. — Что с тобой? Ну! — потребовал он уже настойчивее, потому как что-то нехорошее вдруг почудилось ему за всем этим, какая-то опасность, которую боязно было и определить, и он лишь всем существом своим привычно напрягся: не с Серегой ли, с братом, случилось что?

Мать как-то глупо усмехнулась и полезла в карман халата, долго рылась там непослушной рукой, так долго, что Грушенков, забыв о киселе, завороженно следил за ней, ждал чего-то совсем уж плохого, чуть ли не похоронки.

Но мать достала сложенный в несколько раз листок бумаги, на котором он сразу узнал Серегин корявый почерк, и сразу отлегло.

— От Сережи письмо, — сказала мать и вся просияла.

Грушенков кивнул и отхлебнул киселя.

— Он уже в Союзе… — добавила мать счастливо и медленно, словно старательно растягивая удовольствие. — Скоро будет дома… Пишет, что «демобилизовался вчистую…» Как-то «вчистую», наверное… Значит, совсем…

Грушенков устал получать информацию в час по чайной ложке, вырвал из рук матери письмо брата и, пока разворачивал его, все слышал материн приторный, неестественный голос:

— Пишет, что только к друзьям в госпиталь заедет и домой сразу… Ты бы, Груня, подстригся по такому случаю, что ли… А то эти твои волосы дыбом… Как вы их там?.. Взрыв на макаронной фабрике?.. А, Груня?..