Человек бегущий: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

— Начинается!.. — впрочем, ядовито прошипел он им вослед, но Лида, кажется, уже не услышала его.

Нет, он ни за что ни за кем бы вот так, как Алекс, не побежал: ни за Лидой, ни за Мэрилин Монро, ни даже за последним поездом — черт с ними со всеми, со счастливым билетом, с уплывающим призрачным счастьем, незаработанным, дармовым. Так не бывает, чтобы даром. А они всё бегают, надеются урвать, успеть, ухватить… Пустое. Да и кто сказал, что именно этот поезд твой? Или эта Лида… Почему она, а не любая другая красивая девушка? Кто выдумал романтические эти жалкие байки про алые паруса? Сиди, мол, и жди на берегу своего счастья или беги за ним как угорелый, себя забыв, не упусти, не прозевай… Нет, все должно приходить как бы само. То есть Борик, конечно, знал, что само собой ничего не бывает, за все надо платить звонкой монетой, пластаться и горбатиться, ломать голову, лицемерить или рисковать, даже унижаться, если требуют, и иначе нельзя. Но не по таким же пустякам! Не впрямую и не в лоб, а как бы по касательной. Это такая подготовочка, прелюдия, пролог к главному, заветному, которое обязано как бы само идти в руки. Такая это плата, о которой знаешь только ты, другие не догадываются. Короче, все должно быть тоньше. А оговорки, недомолвки, «как бы» да «вроде бы» — это лишь подготовительная работа, тьфу на нее и забыл, это невидимые миру слезы, они никого, кроме тебя, не касаются, их как бы нет для других. Иначе грош цена твоим победам. Никто не должен видеть, как роешь ты яму ближнему своему, хотя бы потому, что он туда не упадет. Что-то же должно быть тайным в этой жизни, известным лишь узкому кругу или тебе одному. Это только дураки живут с душой нараспашку.

Вот он с Лидой… Дуриком сунулся к ней, без подготовки, повинуясь глупому чувству или желанию или черт его знает чему. И что из этого вышло? Чего-то не учел, где-то просчитался, что-то переоценил… Уж не ее ли новое платье тому виной? В том смысле, что он сильно переоценил значение своего подарка. Ведь он не смог даже акцентировать ее внимание на том, что дарит ей это платье. Вот где ошибка, наверное…

Алекс вернулся, кажется, очень озабоченным. Это немного радовало. Впрочем, не настолько, чтобы окончательно развеять все печали. Если честно, то даже и теперь, спокойно обдумав и взвесив все, Борик никак не мог оправиться от той оплеухи, которую, по сути дела, залепила ему Лида, вскочив на мраморный подоконник в его комнате. Главное — за что? Ведь он ей все, а она? И это платье… Борик с ненавистью взглянул на пакет, в котором лежало оно. Лида будто нарочно потеряла всякий интерес к его подарку, ушла, оставив, забыв пакет здесь. День вообще складывался не очень удачно. И угораздило же еще флаг толкать этому простодушному кретину Карпухину, да на уроке истории! Про надпись на майке вообще вспоминать не хотелось… О вызове в школу он, конечно, отцу скажет. Ну что таиться по мелочам? Вырос он из того возраста, когда таятся. И вообще, тут дело принципа: не боится он этого историка! Опасается — да, но не боится. Пусть знает. Сегодня же все отцу и скажет, только до дома доберется. Нет, бумажку, что историк накатал, передавать не стоит. Слишком он там сгущает краски — «с Вашим сыном беда» и все такое… Да и что отец? Предок у него сам не промах — не подведет. Только бы без этих его педагогических экспериментов на выживание, но тут вроде нет для них почвы. А то отец любил — хлебом его не корми, дай поизгиляться над ребенком — взять да сказать: сам выкручивайся. И отходил при этом как бы в сторону, наблюдал издалека — справится Борик или нет? — и даже советом помочь отказывался. Это у него была такая система воспитания доморощенная, с помощью которой Борик должен был самостоятельно познать некоторые трудности земного существования.

— Все свободны… — уныло промямлил Алекс, засовывая свою рогатую гитару в полосатый, как матрац, чехол. — Если никому не надо, то я-то что — самый умный, что ли? Завтра в это же время. Скоро выступление, а у нас еще конь не валялся…

Скис, конечно, мальчик — видно невооруженным глазом. В другой бы раз Борик вышел бы на арену, привычно взял бы инициативу в свои твердые, бестрепетные руки, заставил бы их поиграть без солистки — сколько уж было так! — но не сегодня. Все же приятно, что не только ему, но и этому везунчику Алексу красавица Лида сделала ручкой.

Феликс и Костя тоже попрятали инструменты. Вышел из своего закута невозмутимый, малость все-таки стукнутый пыльным мешком из-за угла Саня-ударник, переобулся в туфли, засунул белые свои покойницкие тапочки за одну из акустических колонок, точно спрятал от кого.

А чего Алекс-то такой вялый? Борик отключил микшерский пульт, поснимал со стоек и упаковал микрофоны. Из-за Груни-меломана, что ли? Из-за того, что Лида именно с ним ушла?.. Да, это она хорошо придумала, нашла им конкурента! С разбитым носиком… Борик почувствовал, как у него помимо воли кривится в презрительной усмешке рот. Но где-то в глубине у него все же вяло шевельнулось, ворохнулось что-то похожее на обиду, нет, пожалуй, на легкую досаду: с Груней пошла, а от него с подоконника грозилась прыгнуть…

— Оставь ключи, я сам закрою, — сказал он Алексу и сел на низкую лавку, на то самое место, куда обычно как приклеивало Груню-меломана на их репетициях.

А ведь с этого места особенно хорошо Лида, должно быть, видна! Как он сразу не догадался? Вот тебе и Груня!.. Совпадение? Вряд ли… Борик снова почувствовал усмешку на своих губах. Да нет, совпадение все же. Быть этого не может!..

Алекс небрежно швырнул ему связку ключей от подвала, и они звякнули о каменный пол, не долетев. Борик поднял их и сунул в карман. Пижон, фрайер, дешевка!.. Не может кинуть по-человечески.

— Нижний замок на три оборота, — хмуро напомнил Алекс и вышел, не простившись.

Следом за ним потянулись Феликс с Костей и Саня. В полутемном коридоре мелькнули счастливые глупенькие мордашки дождавшихся своих кумиров группи. Того, кто нужен был Борику, среди них не было, не могло быть — рано еще, да и не стал бы он таращиться на Алекса и компанию.

Борик встал, зажег настольную лампу над микшерским пультом, выключил раздражающий его верхний свет и вернулся на место. Что-то штангисты сегодня хорошо себя ведут — тишина. Подвал погрузился в полумрак, поблекла глупая улыбка голой девки, оседлавшей ядерный гриб на стенде по гражданской обороне, и сам этот смертоносный взрыв как бы пригас в своем страшном цветении. Борик сидел и ждал, тупо, как всегда в вынужденном безделье, глядя перед собой. Он было попытался привычно прикинуть, что сделано за день, но не смог почему-то сосредоточиться, что-то мешало. Уж не этот ли лубочный взрывик, ядерная, аляповато нарисованная катастрофа? Не эта ли девка над ней? Шутник же Алекс — присобачил ее, бесстыжую, в самое пекло посадил! Нет, мешало что-то другое.

Прошло, наверное, около получаса ожидания, прежде чем он догадался, что мешал ему страх. Вообще-то Борик давно к нему привык, к страху, который сопутствовал почти всем делам его и делишкам. Страх был с ним повсюду: и когда рисковал, кидая сотни на покупку малознакомого, неизвестно, как и почем идущего товара, и когда раньше еще, в пятом-шестом классах, ходил к «Астории» утюжить фирму, и когда расплачивался с разными там прохиндеями по темным подворотням, и когда впервые к нему в руки попали доллары, и когда ходил с ними в «Березку», корча из себя иностранца… Нет, сейчас был, пожалуй, другой страх, не похожий ни на один из прежних, неприрученный, и Борик не сразу это понял. А другой он был потому, что впервые ему предстояло купить совершенно новый товар, триста граммов наркоты, травки, которую забивают в косячки и от которой потом балдеют под музыку или без и ловят глюков или кого там они от нее ловят, и лишь за одно хранение которого без цели сбыта, как предварительно прочел он в Уголовном кодексе, положено до трех лет тюрьмы или до двух лет исправительных работ где-нибудь на ударных стройках народного хозяйства. Для него как для несовершеннолетнего вышло бы, конечно, послабление в наказании, попадись он, не дай бог, но все же было страшно. Борик вытер холодные, мокрые от пота ладони о джинсы и попытался утешить себя любимой присказкой отца за преферансным столом, мол, кто не рискует, тот не пьет шампанского, но ничего из этого не вышло. Наверное, потому, что сам отец рисковать не любит ни в жизни, ни в картах, хоть и болтает всякие глупости типа — знал бы прикуп, жил бы в Сочи, не работал. Или к этому новому страху просто нужно еще привыкнуть?

Когда-то в этом подвале они собирались, наркоманы, и Борик сам помогал Алексу разогнать их, отвадить. Но если Алекс разогнал и успокоился, думать о них забыл, то Борик все же сохранил к ним маленькую тропку, оставил на всякий случай — какие-никакие, а тоже клиенты, тоже деньги платят. Хоть изредка, а он поставлял им музыкальные записи, под которые они и балдели по своим норам, вытаращив остекленевшие, мутные свои зенки на этот лучший из миров, который сузился для них до туго набитого косячка или до наполненного безумием грязного шприца, украденного где-нибудь еще в школьном медпункте. Травку эту он заказал им давно, и лишь сегодня утром позвонили, обещали принести. Нет, ему она, разумеется, без надобности, но для дела… Да, для того, для захвата власти в школе, для того, чтобы посеять панику среди учителей и родителей, для историка — пусть покрутится, для того, чтобы продавать и покупать не мешали, вертеть дела, для общего хаоса и все такое прочее. Это обязательно нужно, и он давно решился. Он им всем покажет, он им устроит сладкую жизнь, подпустит мути, подкинет работенки… Тогда уже, когда белый свет с овчинку покажется, что им его купил-продал, шведские флаги, адидасовские кроссовки, футболки и фирменные сумки? Пусть борются с другим, с чем положено бороться. А травка — это им не десяток дурачков-пятиклассников, которых отловили через дорогу от школы в доме, где идет капитальный ремонт, с пустых голов которых поснимали полиэтиленовые мешки, воняющие клеем, и еще дурных, с невыветрившимися глюками перед глазами, бледных и шатающихся пропесочивали на общешкольной линейке. Это дурь посильнее, это — сила, это — власть…

Борик взглянул на затаившийся в полумраке подвала грязный черный шланг. В слабом свете настольной лампы он походил на клубок змей или даже нет, на одну, пожалуй, змею, на большого питона, вывалявшегося в какой-нибудь амазонской грязюке. Машинально он схватил пакет с Лидиным платьем и бросил его в неожиданной, необъяснимой ярости этому грязному чудовищу. Так, наверное, перепуганные жители сказочного города кидали дракону, чтобы отстал, самую красивую девушку на расправу. Ведь, в сущности, что такое красота, если задуматься? Всего лишь звонкая монета, которой можно откупиться даже от дракона…

— Привет, — сказал ему питон таинственно и благодарно.

Борик резко обернулся. В приоткрытую дверь просунулась голова в вязаной шапочке-петушке. Киса! Краем сознания, не задетым страхом, Борик с досадой отметил, что кто-то, значит, кроме него, снабжает его клиентуру фирменными шапочками. И чтобы этому кому-то пусто было! Утром у Груни засек новую шапчонку со стороны, теперь вот этот наркоман Киса глаза мозолит. Конкуренция, конечно, должна быть, но не такая же наглая, как тут. У него ведь дома этих петушков целая стопка в шкафу лежит нераспроданных! Правда впереди сезон, так что опасения его преждевременны, а брал он их летом, естественно, чтобы подешевле.

— Принес? — спросил он Кису, спросил скорее для того, чтобы сосредоточиться на предстоящем деле, отвлечься от этих шапочек, будь они неладны, а так-то оно коню было ясно, что раз Киса пришел, значит, принес.

Тот молча протиснулся в дверь, и в руках его Борик увидел громадный полиэтиленовый пакет с ручками, пышно взбитый, как хорошая подушка.

— Как договаривались, — сказал Киса кисло.

Если бы все договоренности они еще и соблюдали, Борик усмехнулся. Не было, наверное, более безответственных, необязательных и лживых людей на свете, чем эти жалкие наркоманы. Сколько раз они его подводили! А деньги из них, долги приходилось иногда в буквальном смысле слова выбивать, как пыль из половика. Тут уж Борик бестрепетно прибегал к помощи своих архаровцев. Наркоман, он, кроме кулака, никаких резонов не признает. Впрочем, с некоторых пор Борик в долг им ничего не уступал — накладно было, нервно, да и себе дороже.

Когда-то этот Киса учился в их школе, учился хорошо, — с Доски почета его карточку не снимали, — и в институт поступил сразу. Даже баба Шура еще на позапрошлогодней традиционной встрече выпускников разных лет ставила его всем в пример с высокой трибуны — таким, мол, должен быть каждый. А каким? Уже тогда Борик знал, что Киса сидит на игле и что какой уж там пример с него — был бы жив доходяга! Институт свой Киса, конечно, вскоре бросил — это как в издевку над бабой Шурой получилось, в армию его по здоровью не взяли — до иглы и таблеток нюхал, дурак, краску, так поимел жирное пятно на легких, из дома его даже, кажись, погнали отчаявшиеся родичи, и на сегодняшний день жил он где пустят, работал кем возьмут, жрал что дадут, одевался во что придется и вообще куда-то часто пропадал с концами, ложился, как сам говорил, на грунт, но это обычно после удачных наездов за дикой конопелькой в Среднюю Азию или, ближе к осени, на Украину за маковыми коробочками. Впрочем, мирок их был тесен, и если Борик наталкивался на одного из наркоманов, то и Кису найти через него было не проблема. Дела он все же предпочитал вести с Кисой — кажется, тот был обязательнее других. Да и на случай аврала был у Борика один телефончик, по которому всегда знали, где этот беспутный Киса обретается.

Киса поставил шуршащий пухлый пакет на лавку рядом с Бориком и присел напротив на корточки. Борик знал, что так вот сидеть — безмолвно, не двигаясь, как каменный, как сфинкс, ни о чем вроде бы и не думая, Киса мог часами, ноги у него не затекали, поэтому поскорее полез в карман за деньгами, расплатился.

— Ты это… — начал было и замялся что-то Киса, не глядя ему в глаза. — Себе, что ли?

— Да нет, просили тут… — соврал Борик неуверенно.

— Ты, если что, знаешь, как меня найти… — снова промямлил Киса зачем-то. — У меня кокнар есть, колеса интересные… Понял? Деньги на шириво нужны! Скажи там, кому берешь… В долг не даешь, конечно… Дай, ну дай в долг шестьсот рублей! Отдам же!..

Борик отрицательно покачал головой. С ними лучше не распространяться, с наркоманами. Киса встал и ушел, бесшумно исчез за дверью, словно его и не было. Борик подумал о том, что когда-нибудь он и умрет так, тихо, бесславно, в отходняке или, не рассчитав дозу, в кайфе, и никто ведь не почешется, не спохватится, и ему самому придется с кем-то уже другим из них, из смертников, из обреченных, иметь дело. Оно же понятно, зачем ему деньги такие — сидит ведь на игле, доза растет, счетчик щелкает, травки и колеса уже не берут… Впрочем, жалко Борику их не было — каждый сам выбирает свой путь, сам борется, побеждает или проигрывает, возносится или уходит в шлак. Наркоман — это шлак, но пока они живы, с них можно что-то иметь себе. И он будет иметь.

Борик приподнял пакет, прикинул его тяжесть на указательном пальце. Триста граммов, не триста, а около того, кажется, было. Да и сто граммов туда, сто граммов сюда ему погоды не сделают. Эту травку он заранее определил себе в убыток, то есть не в убыток, конечно, но близкой выгоды за нее не ждал, тратился на перспективу, с дальним прицелом. Теперь нужно было подумать, куда ее спрятать. Борик почему-то никак не предполагал, что триста граммов травы — это такая прорва. Он машинально залез рукой в пакет, по-хозяйски разодрал оберточную газету и отщипнул несколько былинок зелья, растер между пальцами, понюхал. Пахло сухой пылью и терпко отдавало чем-то незнакомым, пугающим, запретным. Борик чихнул, заглядевшись на лампочку, достал пучок травы побольше и сунул в заранее прихваченный из дома маленький бумажный пакетик. Набивать косячки придется, конечно, самому, так что надо еще будет потренироваться.