Преподаватель бросала недовольный взгляд на сидящего на передней парте Клишева и делала небольшую паузу. Но после все снова повторялось. Тамара Ивановна, так называли нового преподавателя, в морозные дни приходила в больших серых валенках, больше похожих на мужские. Тут проявилось творчество Пылинского. В перерывах он брал в руки баян и как бы случайно, когда по коридору проходила Тамара Ивановна, начинал напевать, аккомпанируя:
— Валенки, валенки не подшиты стареньки!
— Нельзя валенки подшить, лучше к милому сходить!
Между преподавателем и учениками возникла стойкая неприязнь, которая со временем не уменьшалась, а увеличивалась.
У мореходки два общежития. Одно более обжитое и комфортабельное располагалось в районе Фактории, другое — на Жаровихе.
— Ребята! Сегодня ночуем здесь последнюю ночь! — предупреждает старшина группы Семенов, — завтра переселяемся на Жаравиху!
Недовольный гул голосов встречает это сообщение:
— Почему? Зачем? Мы все-таки выпускники, не салаги!
Семенов пожимает плечами. Он и сам не знает истинной причины переселения. Что там на ум пришло нашему начальству? Недовольство вполне понятно: увеличивается длина пешеходного пути до столовой и учебного корпуса почти на километр. Да и общежитие на Жаравихе более ветхое и неприглядное. Казарма на Юросе сейчас нам кажется дворцом. На Жаравихе умывальники надо заливать из ведра и туалет, извините, свободного падения.
Конечно, есть и преимущества, но только для тех, кто по выходным дням любит посещать клуб 2-го лесозавода, на танцы или вечера отдыха молодежи. От общежития до клуба — рукой подать. Есть еще одно не маловажное преимущество — командиры и дежурные воспитатели редко сюда заглядывают. Кому охота в темень, да слякоть тащится к черту на кулички?
— Упрятали нас в тьму тараканью! Да еще на выпускном курсе! Каких-то полгода учится осталось! — стонут и ноют «домоседы» Семков, Иньков и Бубновский. На танцы они не ходоки, других развлечений тут нет и быть не может.
Заведовала общежитием женщина уже в годах, добрая, но не общительная и скрытная. В части ведения хозяйства, практичности, она явно уступала знаменитому коменданту Юроского общежития. Свою дочку, расцветающую красавицу с толстой косой, она держала взаперти, контролировала каждый ее шаг: уход на учебу и приход домой. Даже в магазин за хлебом не отпускала одну.
— Бабка ее в сундук запирает, когда уходит, а ключ на шею себе вешает! Я сам видел! — говорил Аркаша Хомченко и не понятно было шутит он или говорит в серьёз.
— Подберем дорожку к этому горошку! — стихами братца-Кролика заговорил Володя Шамаев.
— Не для тебя этот горошек! — обрезал весельчака Юра Романов, хорошо зная, что Шамаев не пользуется большим успехом у девушек.
Девушка сама украдкой поглядывала на бравых парней и, наверное, не прочь была подпустить самого-самого, совсем-совсем близко.
Иногда в казарму на Жаравихе приходил Николай Трембач, самый добросовестный и пунктуальный из командиров и воспитателей. Выслушав рапорт дневального, привычно подергивал плечами обходил все комнаты, осматривал спальные, проверял заправку коек и спрашивал:
— Как у вас тут? Все в порядке? Жалоб или просьб по вопросам быта нет? — Расписывался в вахтенном журнале о произведенной проверке и неспешно уходил в ночь. Другие командиры, воспитатели и мастера на Жаравиху почти не заглядывали. А может они просто не знали, что там существует общежитие и в нем живут их подчиненные и подопечные.
— Вот и хорошо, что не ходят! Мы все-таки на последнем курсе! Выпускники! Сами у себя в состоянии навести порядок! — старшина Семенов целиком полагался на курсантов группы и отсутствие в ней нарушителей.
— В прошлый раз, проверяющий пришел в то время, когда ребята на танцы собирались! И, естественно, остограммились для храбрости! Так проверяющий воспитатель долго крутил носом, что-то вынюхивал, искал! Наверное, почувствовал запах спиртного и встревожился! — со смехом поведал об случившемся в его дежурство Гера Копытов.
Вечерняя жизнь в казарме немного оживляется в субботние, воскресные и праздничные дни. Городские парни уходят в увольнения и ночуют дома, у родителей. Взрослые завсегдатаи вечеринок и танцев тайно шушукаются, складываются деньгами, чтобы снова «остограмиться» и быть повеселее и посмелее с девушками. Впрочем, это никогда не считалось криминалом среди курсантов. Все парни совершеннолетние меру дозволенного знают и «сто грамм для храбрости» им не навредит. Пылинский, Романов, Хомченко, Шамаев, Баранов и Мошков уходят в клуб 2-го лесозавода веселиться и развлекаться, старшина Семенов едет в Соломбалу домой, в кубрике остаются одни «домоседы».
Скучно. Телевизор с экраном размером с носовой платок, еле мерцает на одной и той же программе, звук иногда исчезает совсем. Выручают от скуки только анекдоты, да смешные истории, произошедшие в разное время.
Оставшиеся в кубрике начинают рассказывать необычные и страшные истории происшедшие за время морской практики.
— Нас такой шторм настиг, что кувыркало как щепку несколько суток! Я к качке привык, второй рейс делал. А вот один молодой матрос из Белоруссии, боялся перебегать из столовой команды к себе в каюту под полубак, — рассказывал Юра Горох.
— Чего бояться? Борт освещен, все видно!
— Он боялся волны, ему все казалось, что его смоет за борт! Так и ночевал в столовой команды! Однажды так завалило на левый борт, что бывалые рыбаки и те перетрухнули! А новичок в столовой команды вцепился в стол и завыл от страха. Еле-еле в чувство привели и успокоили. Целый час я с ним в столовой команды находился, он держал меня за руку и не хотел отпускать! Боялся одиночества!
— Ребята, а мне куда страшнее привиделось! Перебегал с кормы под полубак, а за бортом, между волнами, шлюпка спасательная обледеневшая вся и люди по бортам сидят тоже как глыбы льда! До сих пор не пойму, что это было: галлюцинация или действительность! — Саша Шмаков никогда не фантазировал и у всех слушателей по спинам пробежал холодок.
— Может это обломок айсберга такой? — предположил Семков, — а все остальное воображение нарисовало? В этих широтах маленькие обломки льда часто встречаются!
— Нет! Я иногда предположу себя в этой ледяной глыбе, то жутко становится! — Шмаков вздрогнул как будто от леденящей мысли.
— Что вы все про страсти-мордасти! Зациклились на этом! Давай что-нибудь смешное, веселенькое! — предложил заметно повзрослевший последнее время Поликарп Земцовский.