Однако его противник, пьяный до бесчувствия, не внемля ее призывам, под громкий смех присутствующих тут же сам растянулся на полу.
Танцовщица бросилась к тому парню, который еще подавал признаки жизни.
— Убей его ты! — закричала она, сжимая кулаки. — Ну, давай же!
Но парень, все так же отплевываясь кровью, на четвереньках побрел прочь с поля битвы. Ему даже удалось отползти на несколько шагов, пока он, зацепившись за один из столиков, не повалился на пол и не захрапел.
Танцовщица, очевидно, во что бы то ни стало вознамерившаяся довести поединок до победного конца, снова принялась теребить того парня, что упал первым.
— Ну, вставай же! — кричала она. — Добей его! Добей!
И тут же взвизгнула совершенно иначе: на плечи ей, со свистом рассекая воздух, опустилась длинная пятихвостая плеть.
— Танцевать, рабыня! — недовольно бросил ей владелец таверны, ее хозяин.
Испуганно озираясь, девушка немедленно выскочила на арену и замерла в начальной позиции танца, отставив назад ногу, подняв над головой руки и стараясь не обращать внимания на стекающие у нее по щекам слезы.
— Играть! — крикнул хозяин музыкантам, сопровождая свои слова новым взмахом хлыста.
Те, словно давно дожидались его приказа, тут же бойко ударили по струнам. Танец начался.
Я посмотрел на танцовщицу, затем обвел глазами лица всех сидящих в этом полутемном зале таверны — смеющихся, раскрасневшихся от выпитого вина. Ни одно из этих лиц, на которые натыкался мой взгляд, не казалось мне человеческим; все они скорее напоминали морды каких-то двуногих животных.
А я, сидящий за столом рядом с ними, на кого я сам был сейчас похож?
Стараясь избавиться от охватившего меня чувства одиночества, я присоединился к раздающемуся вокруг меня гоготу.
— Еще паги! — крикнул я.
И тут же разрыдался, вспомнив, как я когда-то любил двух женщин и обеих потерял.
Остановившимся взглядом я наблюдал, как извивается на арене под светом тускло мерцающих корабельных фонарей гибкое, чувственное, соблазнительное и коварное тело рабыни.
Во мне начала медленно разгораться ярость.
Почему мне, любившему в разное время двух женщин, пришлось потерять их обеих? Любить — и потерять?
Движения танцовщицы становились все медленнее, наполнялись какой-то мучительной чувственностью и безысходностью страсти.
Значит, если не любишь, то нельзя и потерять? Раз нет привязанности, нет и потери? Так просто?
Я рассмеялся.
Я поклялся, что никогда больше не потеряю ни одну женщину.
Женщины, как не раз уже говорилось, по природе своей рабы.
Как можно потерять раба? Разве это потеря?
Танцовщица, двигаясь широкими кругами по залу, была уже у самого моего стола. Сейчас она, казалось, танцевала только для меня.
— Хозяину нравится? — вдруг услышал я ее шепот.
Наши глаза встретились.
На ней был ошейник. Я был свободен. Ее одеяние служило лишь украшением. Мой пояс оттягивал тяжелый боевой меч.
Но в то мгновение, когда наши глаза встретились, я увидел в глазах женщины страстное стремление ощутить власть надо мной, мужчиной, поработить меня себе, заставить подчиняться, и тут же по выражению ее лица понял, что она догадалась, что это ей не удастся, что ей, женщине, это не по силам, и вовсе не потому, что на ней ошейник, а я — свободен, а потому что изначально я сильнее, а она принадлежит к тем, кому остается только подчиняться. К женщинам. К рабыням.