— Да, хозяин.
Я держалась изо всех сил. Словно закоченела. Пожалуй, пытку мучительнее не сумели бы изобрести и крестьянские парни.
— Так ты не считаешь, что для глупой девушки суть рабства сводится к цепям и плетке?
— Нет, хозяин. — Я беспомощно застонала. — Сейчас я не на цепи. И плеткой меня не секут. Но даже закованная в кандалы, даже исхлестанная кнутами и плетьми, я не чувствовала бы так остро свое рабство. Я принадлежу тебе. Я в твоей власти. Даже двинуться не смею. Я должна повиноваться. И на моем месте это поняла бы любая женщина.
— Но может быть, — протянул он задумчиво, — все дело в твоем уме, в твоей чувственности? Может быть, потому ты куда острее, куда глубже и живее, чем какая-нибудь дурочка, ощущаешь, что такое рабство?
— Может быть, хозяин, — простонала я, — не знаю!
— Хочешь, чтоб я позволил тебе двигаться?
— Да! — прорыдала я. — Да! Да!
— Но я не позволяю.
— Да, хозяин. — Меня душили рыдания.
— Приятно обладать такой прелестной земной женщиной, как ты.
— Да, хозяин.
— Чья ты?
— Твоя! Твоя, хозяин!
— Но ты с Земли. Как же ты можешь принадлежать мужчине?
— Я твоя, хозяин!
— Последние недели ты тревожишь меня.
— Хозяин?
— Не двигайся!
— Нет, хозяин.
— Не понимаю, — проговорил он. — Странно. Сегодня я разозлился на тебя, а ты всего лишь вела себя, как подобает рабыне.
Это он о том, как этим утром я отдалась воину.
— Я рабыня, хозяин. И над собой не властна.
— Знаю, — ответил он. — Так почему же я разозлился?
— Не знаю, хозяин.
Снова рука его коснулась меня, снова я вскрикнула.
— Не двигайся! — предупредил он.
— Пощади свою рабыню, хозяин! — умоляла я.
Одно прикосновение — и снова от возбуждения помутилось в глазах — вот-вот забьюсь в судорогах, закричу. Но я застыла рядом с ним, замерла, окаменела.
— Ты не имеешь значения, — сказал он.