Он взял в ладони мою голову.
— Ты очень умная, — сказал он. И добавил: — Для женщины, для рабыни.
— Спасибо, хозяин.
Вот животное! И все же я чувствовала, что он куда умнее меня — как и большинство горианских мужчин, с которыми довелось мне столкнуться. Горианские мужчины невероятно сильны, могучи и умны. Иногда это злит. Иногда нравится.
А горианские женщины, сколько я их встречала — и рабынь и свободных, — в большинстве своем не показались мне умнее меня. Судя по всему, в среднем их умственные способности гораздо ближе к интеллекту женщин Земли, чем у мужчин. Из всех рабынь моего хозяина умнее меня мне показалась только Этта.
— Мне нравятся умные рабыни, — снова заговорил он.
— Спасибо, хозяин.
И тут, вцепившись в него, я вскрикнула, губы мои приоткрылись — он коснулся меня.
— Взвилась, как самка зверя, — подивился он. Я прикусила губу.
— Это потому, что ты умная. Ты, наверно, этого не знала. Ведь ты с Земли.
Я задыхалась, не могла вымолвить ни слова — такую бурк] чувств вызвало его прикосновение.
— Умное тело, — объяснял он, — гораздо возбудимее. То, что ты такая умная, делает тебя рабыней до мозга костей.
Я вцепилась в него мертвой хваткой.
— Мне нравится владеть умными девушками, такими, как ты. Умные девушки — превосходные рабыни.
— Прошу тебя, хозяин, — застонала я, — не могу больше!
— Молчи, — оборвал он.
— Да, хозяин, — прорыдала я.
— Покорять и порабощать их куда приятнее, чем дурочек. Ими хочется обладать. Они сулят больше радости.
— Да, хозяин, — задыхалась я, — да, хозяин.
— В обладании ими, — продолжал он, — есть еще одно преимущество. Умные девушки ярче, проворнее, у них богаче воображение, они изобретательнее. Умная девушка умеет больше и справляется с любой задачей куда лучше глупой. Лучше воспринимает приказы. Быстрее обучается. Поступки ее разнообразнее, реакции сложнее и глубже, временами кажется, что она — само совершенство. Она учится, учится всегда, учится быть умной и желанной, учится доставлять мужчине наслаждение. Если девушка умна, чувства ее богаче и глубже, и такой девушкой легче управлять.
— Прошу тебя, хозяин, — взмолилась я, — возьми меня!
— Не двигайся! — велел он. — Чтоб и пальцем не шевельнула!
— Да, хозяин, — скрипнув зубами, едва выдавила я. Хотелось разразиться криком, казалось — вот-вот взорвусь! Но мне велено не шевелиться.
— К тому же, — как ни в чем не бывало рассуждал он, — умная девушка, действительно умная, как ты, способна по-настоящему ощутить себя рабыней. Дурочке суть рабства не постичь. Она знает, что она рабыня. Понимает, что так положено, что таков закон. По себе знает тяжесть цепей. Плеть ей знакома не понаслышке. Но сознает ли она, что такое рабство?
— Прости, хозяин, — я с трудом выговаривала слова, — но каждая женщина, если она рабыня, сознает, что такое рабство.
— Это правда? — спросил он.
— В глубине души, — осмелела я, — каждая рабыня сознает свое рабство. И ум здесь ни при чем. Для этого достаточно быть рабыней. И женщиной. В душе женщины, которой обладают, рождается невероятное чувство. Описать его невозможно. Чтобы испытать это чувство, чтобы откликнуться на этот зов, умной быть не надо.
— Возможно, — не стал спорить он. Сейчас завизжу!
— Прошу тебя, хозяин!
— Не шевелись.