Ричард Львиное Сердце. Король-рыцарь: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Последний заметный поступок Ричарда, наделавший много шума, — захват Яффы королем 1 августа 1192 года. На самом деле, он перехватил город, который накануне был захвачен сарацинами. Рауль де Дицето в нескольких словах пересказывает это событие, добавив, что король выставил напоказ свою храбрость. Узнав, что он присутствует здесь, Сарацины бросились на него и попытались взять его живым, но он сопротивлялся и многих поразил своим мечом^27[874]. Он не говорит ничего больше. Рожер де Ховден еще меньше настаивает на персональных подвигах короля, который только что пришел спасти осажденную цитадель, отбросил сарацинов от города и многих убил^28[875].

Наконец, Рауль де Коггесхолл рассказывает о приключении в форме, близкой к эпопее. Ричард, узнав, что Саладин держит в осаде Яффу, тщетно пытается привлечь Гуго Бургундского, чтобы спасти христиан. Когда Ричард достиг Яффы, Саладин уже взял город и перерезал всех, кто там остался, больной или раненый; христианские солдаты, укрывшись в цитадели, уже готовы сдаться, так как патриарх (который перемещался свободно от одной армии к другой) убедил их, что им не удастся избежать смерти, так как солдаты Саладина поклялись их всех убить, чтобы отомстить за своих друзей и родственников, с которыми король безжалостно расправился при различных обстоятельствах. Они находятся на грани отчаяния, когда появляется корабль Ричарда, и король бросается в воду во всеоружии, чтобы спасти их:

«Сразу же, ловким прыжком, он спрыгнул во всеоружии со своего корабля, вместе со своими людьми, и такой разъяренный лев, разрушая все на своем пути, дерзко бросился с гущу вражеских батальонов, которые стояли на берегу, плотно сжатыми рядами и осыпали стрелами и дротиками тех, кто входил в порт. Турки не смогли противиться этому молниеносному нападению; они подумали, что король привел слишком многочисленную армию, и, бросившись бежать со всех ног, они оставили осаду»^29[876].

Саладин пристыжен поведением своих людей; он их пересчитал, и их оказалось... шестьдесят две тысячи! Как такое количество воинов могло так позорно убежать перед такой маленькой армией христиан? Он заставляет их вернуться к сражению ночью и взять в плен Ричарда. Разбуженный король дерется «как лев», к тому же всякое бегство невозможно. Он берет с собой шесть рыцарей, нападает на город, куда вошли сарацины, и повергает их в бегство:

«Он взял с собой шесть храбрых рыцарей, которые насмехались над смертью, и пошел в город, размахивая королевским знаменем, и, как очень жестокий лев, он напал на врагов, собравшихся на площадях, расчищая себе путь с помощью меча и копья; своим штурмом он их поверг и убил. Сарацины разбегались, как маленькие звери при виде безжалостного льва, которого голод толкает на то, чтобы поглотить все, что попадается ему на пути. Наконец, язычники были повергнуты и бросились бежать перед удивительной и несравненной удалью знаменитого короля...»[877]

Здесь происходит чудо: во время этого штурма ни один христианин не пострадал, кроме... одного трусливого рыцаря, который, убегая, нашел ту смерть, которой боялся. Рауль де Коггесхолл подводя итог сражению в целом, снова восхищается смелостью прославленного короля, невероятной храбростью, невозможной без вмешательства свыше: вы когда-нибудь видели, как освобождают город шесть рыцарей? Матвей Парижский, видимо вдохновившись рассказом Рауля де Коггесхолла, пишет примерно такую же повесть, сравнивает поведение Ричарда с поведением льва, но приписывает ему одиннадцать помощников, вместо шести^31[878].

Амбруаз еще больше настаивает на королевской храбрости. Когда на корабле Ричард не знал, как себя вести, один священник из Яффы бросился в воду и начал молить о скорейшем вмешательстве, чтобы спасти христиан, которых сарацины уже начали вырезать. Ричард сразу же первый спрыгнул в воду, подав пример, и принял участие во всех сражениях, будучи в первых рядах, управляясь с арбалетом так же хорошо, как и с мечом:

«Как только король узнал о том, что происходит, он уже больше не колебался. „Господь, — сказал он, — привел нас сюда, чтобы продлить смерть, и так как мы здесь умрем, благословенен будет тот, кто не вернется!”. Он приблизил свои галеры и с незащищенными ногами погрузился в море, по милости Божьей, до пояса. Он достиг суши первым или вторым — это вошло в его привычку. Жоффруа дю Буа и доблестный Пьер де Прео, соратники короля, а потом и все остальные, сделали то же самое. Они пришли к туркам, которые заполонили весь берег и напали на них. Храбрый король сам убивал их из своего арбалета, а его люди, дерзкие и бодрые, следовали за ним. Турки не осмелились приблизиться к нему и убегали при виде него. Он положил руку на свой стальной меч, преследовал их бегом и настолько их смутил, что у них не было даже времени защититься. Они не осмелились его ждать больше, ни его, ни его храбрых сотоварищей, которые били их как сумасшедшие. Они их били и гнали до тех пор, пока полностью не очистили берег от турок»^32[879].

Потом «самый храбрый в мире король» первый вошел в город, где воскресил надежды христиан:

«Он первым вошел в город, где он встретил три тысячи сарацинов, занятых тем, что воровали и выносили все, что можно было вынести. Ричард, самый храбрый в мире король, как только оказался на вершине стены, приказал развернуть свои знамена и повернуть их в сторону осажденных христиан так, чтобы они их увидели. Как только они их увидели, все сразу закричали: „Гроб Господень!” Они взяли свои оружие и вооружились без промедлений»^33[880].

Турки бежали из города. Но подвиги Ричарда на этом не заканчиваются. Амбруаз показывает его в тот же день и в последующие дни преследующим сарацинов, крошащим их ряды своим мечом, более страшным, чем Роланд в Ронсевальском ущелье:

«Король покинул город, чтобы преследовать их, после того как совершил столько подвигов. У него было только три коня, и никогда, даже в Ронсевальском ущелье, ни один человек, молодой или старый, не вел себя так, как он»^34[881].

Наконец сарацины, отчитанные Саладином, стали давать отпор. Три дня спустя их яростная атака поставит под угрозу жизнь другого доблестного рыцаря, графа Лестера, сброшенного с лошади. Ричард сразу же бросается ему на помощь. Как только турки замечают королевские знамена, они бросаются на Ричарда, но он, непобедимый, рубит их на куски. Он спасет еще одного рыцаря, которого турки пытались увести, и совершает, таким образом, несметное количество подвигов, больше чем кто бы то ни было, подчеркивает поэт-жонглер:

«Король посмотрел направо и увидел, как упал доблестный граф Лестер, который после хорошего сражения был сброшен с лошади. И король прибыл к нему на помощь. Вы бы видели, сколько турок бросилось на знамя, на котором был изображен лев! (...) Они взяли в плен Рауля де Молеона; но король пришпорил своего коня, пока не вырвал его из их рук. Храбрый король был зажат между турками и персами. Никогда ни один человек, сильный или слабый, не совершил столько подвигов за один день. Он бросился в самую гущу турок и порубил их до самых зубов»^35[882].

Амбруаз заканчивает рассказ этого великого дня упоминанием последнего подвига Ричарда, который, оказавшись один после нападения, абсолютно этим не обеспокоился и под потоками стрел проложил себе дорогу, размахивая мечом направо и налево, даже разрубил одного сарацина напополам одним ударом клинка, вызывая отныне неподдельный ужас у неверных:

«И свершилось это отважное нападение, подобное которому никогда не видели. Он бросился в толпу этих нечестивцев так глубоко, что они его накрыли, а его люди больше его не видели. Больше всего он хотел, чтобы они не бросились за ним и не разорвали строй; иначе все было бы кончено. Но король не волновался. Он махал вперед и назад и прокладывал себе дорогу везде, где оказывался его меч. Кого бы он ни задел, лошадь или человека, всему приходил конец. Здесь, если я не ошибаюсь, он ударил рукой и головой одетого в железо эмира и отправил его прямиком в ад. И когда турки увидели этот удар, они ему освободили так много места, что он, благодарение Богу, вернулся невредимым. Но ои, его конь и его попона были так густо усеяны стрелами, которые враги пускали ему вслед, что он был похож на ежа. Вот таким образом он вернулся с поля боя, который продолжался весь день, с самого утра до вечера, такой жестокий и яростный, что, если бы Бог не поддержал наших, они бы пропали»^36[883].

Такими неоспоримыми в этом случае, как в большинстве других, были военные качества и храбрость Ричарда, мы можем быть поражены настойчивостью некоторых хронистов, в частности Амбруаза, предпочитающего видеть в нем больше чем стратега, начальника или короля, командующего своей армией, воплощение рыцарских качеств, начиная с самой главной — с храбрости, доходящей до крайности, до безрассудства.

Безрассудный Ричард

Именно это чрезмерное рвение в сражении, этот опрометчивый поиск военного подвига привлекают внимание многих как в христианском лагере, так и в мусульманском.

Описывая сражение под Арсуфом, Амбруаз говорит о беспокойствах, причиненных этим безрассудством Ричарда, который вышел из роли короля, чтобы действовать как простой рыцарь. Амбруаз подчеркивает, что, услышав о каком-либо сражении, Ричард не мог сдержаться, не побежать туда и не принять в нем активное участие. И Господь был с ним, защищал его и приносил ему победу, заставляя окружавших его людей молчать о своих опасениях и привлекая к нему славу:

«Сир, ради Господа Бога, не делайте так. Это не ваше дело предпринимать такие вылазки. Подумайте о себе и о христианах. У вас нет недостатка в храбрых людях, не отправляйтесь в одиночку на такие мероприятия. Если вы хотите сделать туркам плохо, возьмите с собой достаточную компанию, так как от вас зависит наша жизнь или наша смерть, если с вами что-нибудь случится. Если голова отпадает, члены не могут существовать без нее, но вскоре сами начинают гнить и скоро будет плохо». Не один честный человек прилагал усилия, чтобы вразумить его. Но когда король знал, что идет сражение — и скрыть от него это было практически невозможно, — он всегда бросался на турок, и он так хорошо все это делал, что всегда были убитые или пленные, а слава была всегда «го. А Бог всегда помогал ему выпутаться из самых больших неприятностей, которые ему подстраивали враги»^37[884].

Ричард, как мы видели, не колеблясь, бросался на выручку оказавшихся в опасности рыцарей. Ему часто делали замечание, что это не входит в обязанности короля, так как он мог погибнуть, ставя этим под угрозу целую армию, и даже священное дело всего христианства. Но у короля была «рыцарская» концепция королевской власти, как это подчеркивает Амбруаз по поводу геройства Ричарда в Арсуре, отправившегося спасать двух своих человек:

«Сражение было в полном разгаре, когда прибыл король Ричард. Он увидел наших людей, окруженных язычниками; с ним было очень мало людей, но это были храбрые и лучшие люди; многие начали ему говорить: „В самом деле, сир, вы очень сильно рискуете; вам не удастся вытащить оттуда наших людей, будет лучше, если они погибнут сами и не будут подставлять под угрозу вас. Возвращайтесь: так как, если с вами случится беда, христианство будет потеряно”. Король изменился в лице и сказал: „Я их отправил, я их просил туда отправиться. Если они погибнут без меня, пусть никогда меня не называют королем”. (...) Ои пришпорил своего коня и не сдерживал его. Быстрее, чем ястреб, он бросился в самую гущу сарацинов и рубил их ряды с такой стремительностью, что, если бы молния поразила их в самую сущность, она не принесла бы столько разрушений. Он их толкал, скидывал с седел, возвращался, чтобы поймать, отсекая руки и головы. Они разбегались, как стадо перепуганных животных. Многим не удалось убежать, и они были взяты в плен или убиты. Наши преследовали их так долго, что пора было возвращаться в лагерь. Так прошел этот день»^38[885].

Эта безрассудность, эта беспечность во время опасности, это желание вести себя как обычный рыцарь стоили Ричарду иногда неприятностей, но ему много раз удавалось избежать плена или смерти. Так, как мы видели, он однажды был спасен Гийомом де Прео, который, чтобы привлечь к себе сарацинов, представился королем и был взят в плен вместо него^39[886]. Этот жест, рыцарский, если он таким был, стоил того, что Ричард его выкупил за огромную сумму перед своим отбытием. Мусульманский хронист Имад ад-Дин на свой лад пересказывает этот эпизод:

«Король Англии вышел инкогнито в сопровождении своих рыцарей, чтобы защитить поставщиков и сборщиков леса. Наши, находясь в засаде, вышли ему навстречу. Этот окаянный напал на них, и было большое сражение, в котором наши храбро боролись. Еще бы немного, и король был бы схвачен и смертельно ранен в грудь ударом меча насквозь. Но один из его рыцарей пожертвовал собой. Красотой своей одежды он привлек внимание того, кто сражался с королем, до такой степени, что этот человек занялся только им и взял его в плен. Так проклятый король, ускользнув, бесследно исчез. Большое количество его рыцарей были убиты или взяты в плен. Остальные были обращены в бегство вследствие этой провальной атаки»^40[887].

Военная слава Ричарда, если верить одному любопытному тексту Ричарда де Девиза, уже достигла ушей мусульман задолго до его приезда благодаря его подвигам, совершенным, когда он еще был графом Пуату, боровшимся против своего отца и против короля Франции, потом против Танкреда в Мессине. Они его боялись и им восхищались^41[888]. Амбруаз эхом откликается об этой репутации, усиленной еще невероятным поведением короля-рыцаря с мечом в руке. Он передает (или скорее представляет) льстивые комментарии мусульман, изложенные в объяснении Саладину своего поражения, случившегося по причине невероятной храбрости короля:

«Еще большее удивление вызывает один франк, находящийся вместе с ними, который убивает и вырезает наших людей. Мы никогда не видели ничего подобного. Он всегда впереди всех; он всегда готов к любому призыву. Это он устроил нашим такую резню. Его называют Мелек Ричард, и такой Мелек должен править королевствами, завоевывать деньги и раздавать их»^42[889].

Мусульмане были, несомненно, поражены военной яростью короля Англии и его неустрашимым характером. Многие рассказы являются тому доказательством. Ричард де Девиз приписывает брату Саладина, восторгавшемуся королем Англии, это лестное суждение:

«Даже мы, являясь его противниками, мы не находим в Ричарде ничего, что может быть подвергнуто критике, — только его смелость, его задор. Ничего, что мы могли бы ненавидеть — только его мастерство в деле Марса»^43[890].

Эта репутация храброго воина не исчезла после его отъезда. Через пятьдесят лет после его смерти последователь Гийома Тирского показывает, что имя Ричарда до сих пор ассоциируется со страхом, который он внушает сарацинам:

[874] 27 Diceto, II, 104.

[875] 28 Hoveden, III, 182.

[876] 29 Coggeshall, 41. Я использую здесь перевод, предложенный в «Ричарде Львиное Сердце», текстах, переведенных и представленных М. Broussard-Dandrd. Paris, 1989. Р. 199.

[877] 30 Coggeshall, 45-46.

[878] 31 Mathieu Paris, II, 387-389.

[879] 32 Ambroise, v. 11095; Itinerarium, VI, 15.

[880] 33 Ibid., перевод стр. 452.

[881] 34 Ibid.

[882] 35 Ambroise, v. 11526-11527.

[883] 36 Ambroise, v. 11596.

[884] 37 Ambroise, v. 7150.

[885] 38 Ambroise, v. 7327; Itinerarium, IV, 30.

[886] 39 Ambroise, v. 12263, Hoveden, III, 133.

[887] 40 Imad ad-Din al-Isfahani. Conquete de la Syrie et de la Palestine par Saladin / Trad. Massd. Paris, 1972. P. 347.

[888] 41 Devizes, 75-76.

[889] 42 Ambroise, v. 6830.

[890] 43 Devizes, 76.