Ричард Львиное Сердце. Король-рыцарь: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Восхваление отваги и смелости, то есть дерзости и неустрашимости, очевидно, не так далеко зашло в латинских источниках, более пропитанных христианской религиозностью. Тем не менее, оно начинает обобщаться в хрониках XI века и еще больше в XII веке. Еще более значительным является то, что принцы и короли представлены все чаще и чаще в качестве рыцарей, а не только военачальниками и стратегами. Они смешиваются со сражающимися, провоцируя их на храбрость словом и примером.

Случай Вильгельма Завоевателя уже был упомянут: автор его панегирика Гийом де Пуатье начинает свою повесть о его правлении с момента посвящения его в рыцари, когда он, получив оружие и власть герцога, заставил всех соседей дрожать от страха. Повествуя о битве при Гастингсе, представленной на гобелене из Байе, он описывает Вильгельма среди своих воинов, вооруженных тем же оружием, и говорит, что он выглядит внушительнее с обломком копья, чем те, кто пользуется длинными дротиками, и он выше, чем Цезарь, так как одновременно генерал и солдат. Во время другого сражения, при осаде Домфрона в 1050 году, Вильгельм Завоеватель отправляет к Жоффруа Мартеллу молодых знатных разведчиков, чтобы прощупать почву. Жоффруа с помощью своих глашатаев дает знать, что завтра утром он придет «будить часовых Вильгельма»; он хорохорится, стараясь показать, что не боится личного противостояния: «он заранее говорит о том, какие у него будут в сражении конь, щит и доспехи»; чтобы можно было его узнать, примериться к нему в поединке даже среди толпы^28[781].

Аристократия в эту эпоху принимает рыцарство или, по крайней мере, его ценности. Принцы больше не гнушаются называться milites и даже приказывают изображать себя на монетах и картинах в образе рыцарей, как это сделал на своей надгробной доске (которая сейчас находится в Мане) Жоффруа Плантагенет. Они также принимают этот образ на своих печатях, как это делали многие сеньоры XI века, а также сам Ричард в XII веке. Они желают, чтобы их видели держащими меч в руке; не меч правосудия, с которым они правят, сидя на троне, а меч всадника, или копье, украшенное знаменем, отображающим гордость, которую они испытывают, сражаясь в качестве рыцарей.

Становится ясно, что эти военачальники, должно быть, обладают храбростью, перешедшей от их подчиненных. Хронисты, обязанные петь им хвалебные песни, пытались иногда их сравнивать с «лучшими рыцарями в мире». Это титул, который Амбруаз дал королю Ричарду, но которым Гийом Маршал мог гордиться в эпоху правления Генриха II и который Гизельберт де Монс, например, в 1137 году дал Жилю де Шин в знак признания его храбрости и щедрости, проявленной как на турнирах, так и на войне. Он и правда за морем убил льва, не с помощью стрел, а будучи вооруженным только копьем и щитом, как настоящий рыцарь^29[782].

Угроза сурового порицания малодушных и трусов, ложившегося пятном на весь их род, была, вероятно, достаточной причиной для того, чтобы стимулировать боевой пыл рыцарей. Сюда также добавляете^ благосклонность дам, если верить текстам любого жанра, которые добровольно ассоциируют (и в идеале, и в действительности) любовь с храбростью. Согласно хронисту Ламберту д’Ардру, Арнулю де Гиню в 1084 году удалось заполучить в жены дочь Бодуэна д’Алоста благодаря своим подвигам в турнирах, слухи о которых достигли ушей последнего и очень сильно его впечатлили. Век спустя его тезка, посвященный в рыцари своим отцом в 1181 году, прилежно посещает все турниры и состязания и своими подвигами соблазняет графиню Иду Булонскую^30[783] Исторической реальности известно много подобных случаев. Литературе еще больше. Тема бедного рыцаря, получавшего благодаря своему победоносному мечу руку и сердце девушки знатного рода, занимает здесь важное место, питая, несомненно, мечты, фантазии, надежды и храбрость рыцарей среднего статуса, сыновей обедневших семей или младших, оставшихся без наследства. Для Бертрана де Борна, так же как и для Гийома IX Аквитанского до него, дама может быть благосклонна только к одному рыцарю, доказавшему свою храбрость, щедрость и учтивость. Со своей привычной склонностью к провокации он даже утверждает, что дама, взявшая себе такого любовника, получала прощение всех грехов:

«Любовь хочет, чтобы любовник был хорошим всадником, умело обращался с оружием, был щедр на подарки, говорил свободно и благородно, был способным на красивые поступки и слова, где бы то ни было, настолько, насколько власть ему позволяет, был приятным в общении, учтивым и привлекательным. А дама, которая спит с таким любовником, очистится от всех своих грехов»^31[784].

Можно найти множество примеров связи любви с рыцарством в романах, современных эпохе Ричарда Львиное Сердце^32[785]. Кретьен де Труа сам рассказывает о принципе, сформулированном еще предком Ричарда по материнской линии, принцем-трубадуром Гийомом IX Аквитанским: дама, достойная ею называться, согласилась бы отдать свою любовь и свое расположение только храброму рыцарю. Так, чтобы заслужить любовь одной красавицы, дочери своего сеньора (которая никогда не согласится полюбить его по-другому), конюх Мелиан де Лис должен пройти посвящение в рыцари и сразу же доказать свои способности в турнире, организованном отцом его возлюбленной. Она сама комментирует две причины своего требования: совершив подвиги, рыцарь докажет свою любовь к ней и покажет «как он ею дорожит»; своими боевыми способностями он покажет, заслуживает он ли ее^33[786].

Последняя причина может быть интерпретирована двояко. С одной стороны, здесь отражается вышеупомянутое: храбрость зажигает любовь в сердцах молодых девушек — так также считают сторонники рыцарства в споре с духовенством в этом вопросе. С другой стороны, причина может быть более корыстной: боевая сила необходима, чтобы обеспечить защиту даме и ее землям, приданому, которым она обеспечивает своего мужа, давая свое согласие^34[787]. Испытание на деле иногда необходимо, так как столь превозносимая храбрость может некоторых спровоцировать на хвастовство или, по меньшей мере, на преувеличение своих достоинств.

В эпоху Ричарда автор романов Готье д’Аррас свидетельствует о распространении этой идеи, подвергая в своем «Эракле» осуждению дам, которые предпочитают скромности хороших рыцарей болтовню говорунов. Такое отношение, говорит он, толкает рыцарей на то, что они становятся жонглерами, так как каждый пытается отыскать способ понравиться своей подруге. Дамы несут большую ответственность, уделяя внимание истинным рыцарским достоинствам, они способствуют распространению доблести, превозносят рыцаря и могут улучшить его^35[788].

Эту же идею можно обнаружить у Гальфрида Монмутского, а впоследствии у Васа в основном тексте Артуровской легенды и идеологии. Храбрость здесь ассоциируется с другой фундаментальной ценностью в рыцарской этике, хотя она больше аристократического происхождения, чем военного, — с щедростью. При дворе Артура она связана с храбростью в лице короля, который благодаря ей окружает себя лучшими рыцарями в мире. При его дворе ни одна дама не посчитает достойным отдать свою любовь рыцарю, который трижды победоносно «не доказал» свое мужество в рыцарских противостояниях. Это моральное правило, говорит он, имело два преимущества: оно делало дам целомудренными, а рыцарей благородными, должными превзойти себя, доказывая свою любовь^36[789].

Интерес дам к подвигам рыцарей показан различными способами, одним из которых является все более частое присутствие дам на турнирах, которые в эпоху Ричарда являются замаскированными войнами, происходящими на открытой местности, а не на закрытом поле с трибунами и ареной. Однако дамы здесь тоже присутствуют, литература и иконография, особенно в конце XII века, представляет их нам на вершине замковых башен и на городских стенах; это они часто передают рыцарю, считавшемуся лучшим воином, приз, который обозначает его победу и обеспечивает ему славу и хвалу.

Кретьен де Труа первый попытался решить в некоторых своих романах различные проблемы, создаваемые отношением между любовью и рыцарством, и представил более высокий идеал, чем простой поиск подвигов^37[790]. В «Эрике и Эниде», например, он выводит на сцену конфликт, который может противопоставить любовь храбрости, когда полное удовлетворение любовью после свадьбы может привести к тому, что сеньор начнет пользоваться доходами со спорного имущества и забывает постоянную погоню за подвигами, необходимыми для поддержания его славы рыцаря. Гийом Маршал высказался по поводу молодого короля Генриха, который скучал в Англии, лишенной войн и турниров, что слишком долгое бездействие стало причиной стыда молодой знати:

«Все хорошо об этом знают, что слишком долгое пребывание в покое постыдно для благородного человека^38[791].»

Кретьен де Труа по поводу своего героя Эрика уточняет причины его бездействия: супружеское блаженство заставило его забыть о «рыцарских» упражнениях, то есть о его боевой смелости^39[792]. Он не умаляет его щедрости, так как этот крупный сеньор продолжает «содержать» своих рыцарей, поддерживать их, дарить им подарки, снабжать всем необходимым и даже больше, чтобы они могли соответствовать своему статусу и участвовать в турнирах. Но сам он их оставляет, слишком поглощенный счастьем и любовными утехами, которым он предается со своей женой Энидой. Это гедонистическое поведение было плохо расценено, и снова распространяется слух о его трусости. Герой пришел в упадок! Является ли супружеская любовь препятствием для обязательной рыцарской храбрости? В противоположность многим романистам, Кретьен де Труа пытается показать, что в этом нет ничего страшного, и реабилитирует любовь в браке. Мария Французская в то же время идет по еще более оригинальному пути, делая из чувства, которое я бы назвал «настоящей любовью», двигатель всякого благородного и достойного действия. Пусть эта любовь расцветет в рамках брака или вне его, это не имеет значения в его глазах, так как социальные условия иногда делают из брака настоящего врага истинной любви, действительно основополагающей ценности. Рыцарство и свадьба не всегда являются хорошей парой, но рыцарство и «настоящая любовь» всегда должны идти в паре^40[793]. Эта проблема разрешена совершенно иным образом, нежели у французских адептов кельтских легенд о Тристане и Изольде^41[794]. Здесь закладывается фундамент рыцарской любви, вызывающей храбрость. Это всемогущая любовь, в основном адюльтерная, по причинам одновременно социальным и психологическим, к которым мы вернемся позже. Кретьен де Труа, кажется, сам использовал это настроение в довольно оригинальной манере в своем романе «Рыцарь с повозкой», где внебрачная связь героя с королевой Гвиневрой приводит его к подвигам, а также к повиновению, то есть к позору, принятию всего бесчестия, пренебрежению специфическими ценностями рыцарства, смыслом чести и заботой о славе. На самом деле по недвусмысленной просьбе королевы и лишь для того, чтобы ей понравиться, он соглашается пренебречь своей славой и всей надеждой храбрости, соглашаясь сражаться как можно хуже, подвергая опасности свою жизнь. Артуровские романы еще больше расширяют тему внебрачной любви, порождавшей храбрость, что повлекло за собой поэтическую реакцию духовного вдохновения, возможно, появившегося уже в неоконченном «Рассказе о Граале» Кретьена де Труа, который пытается одухотворить темы Артуровского поиска и образы его главных персонажей^42[795].

Несмотря на эту реакцию, ассоциация храбрости и внебрачной любви правит в эпоху Ричарда. В начале ХШ века Жервэ де Тильбюри оплакивает нравы, которые он считает извращенными, и приводит против адюльтера пример лебединой верности молодой знати, знающей вкус любовных схваток и высоких военных подвигов в эпоху, когда, по его словам, «разврат притягивает хвалу, когда внебрачная связь является знаком, который разоблачает героя, когда скрытая благосклонность дам и молодых девушек стимулируют дерзость выдающейся знати»^43[796].

Ричард Львиное Сердце при дворе Генриха II, так же как и при дворе Алиеноры, неизбежно столкнется с этими вопросами вместе с поэтами и жонглерами, которые касались этих тем. Как и рыцари его времени, он культивировал ценности, восхваленные в эпопеях, романах и большей части произведений, написанных для мирян, исходивших от авторов, разделяющих это мировоззрение.

ДОБЛЕСТНЫЙ КОРОЛЬ АНГЛИИ

О своем сеньоре могу я вам сказать,

 Что это лучший рыцарь

В мире и среди других рыцарей,

И щедрый, и благородный^1[797].

Набросав этот скорый портрет Ричарда, Амбруаз ясно описывает качества, отличающие короля в его глазах и в глазах большинства его современников. В рассказе хрониста, посвященном главным образом крестовому походу, он сосредотачивает внимание прежде всего на боевых качествах короля Англии, его талантах военачальника, предводителя людей, стратега, но больше всего рыцаря. Среди этих черт характера доблесть занимает первое место. Что хочет этим сказать автор? И какое точное определение следует дать этому слову?

Словарь храбрости

Анализ лексики, употребляемой Амбруазом для обозначения достоинства воина, очень характерен. Прилагательное «доблестный» появляется весьма часто (восемьдесят четыре раза) в его «Истории святой войны». Смысл этого слова, отметим мимоходом, не всегда исключительно военный, так как часто оно употребляется по отношению к женщинам в абсолютно мирном контексте, в частности применительно к молодой жене Ричарда, Беренгарии2[798]. В одном исследовании этого термина, имеющего около восьмисот случаев употребления, собранных в совокупности изучаемых текстов, состоящих из семисот тысяч стихов, половина из которых на старофранцузском3[799], Тео Венкелер показал, что слово proz чаще всего не имеет отношения к смелости и военной удали, но относится в более широком смысле к одобренному поведению, соответствующему понятиям чести и репутации. Прилагательное, в противоположность установленному мнению, не обозначает черту характера или физические данные, а скорее имеет социальную и интеллектуальную окраску; оно выражает благоприятную оценку поведения, считающегося приемлемым согласно моральным критериям. Чтобы правильно перевести это прилагательное, нужно было прибегнуть к достаточно тяжелым формулировкам типа «озабоченный своей репутацией», «сознающий свой долг» или «заботящийся о совершенстве»4[800].

Ремарка разумна. Однако в контексте, в котором оно употреблено в «Истории» Амбруаза, как и в большинстве рассказов, где военное действие занимает первое место, прилагательное proz чаще всего приобретает (косвенно, но убедительно) значение военного качества; не в нем самом, а в отношении с персонажем, качества которого хотят подчеркнуть. Его массовое использование, применяемое к рыцарям при выполнении их обязанностей, одновременно подчеркивает чисто военные качества, которые являются сущностью рыцарей. Иными словами, «proz chevalier» (доблестный рыцарь) означает в первичном значении «прославленный рыцарь, достойный им быть», но качества, которые объясняют эту позитивную оценку, в данном случае относятся именно к военной сфере, так что более позднее и слишком узкое значение современного слова «доблестный» является здесь доминирующим. В большинстве случаев это слово используется в произведениях Амбруаза, посвященных королю Англии. Proz (доблестный) здесь употребляется в основном для обозначения поведения неоценимого воина, короля Ричарда5[801].

Военный смысл еще более выражен в слове proesce (мужество), обозначающем действие, достойное такой хвалы. Здесь слово почти всегда ссылается на подвиг, совершенный с оружием в руках и при условиях, когда индивидуальное действие может быть выделено из массы других действий, чтобы можно было этому поверить. Король зачастую действует во главе группы рыцарей, будучи их предводителем, но его участие в высшей степени активно и даже преобладает. Желание Амбруаза создать в лице Ричарда модель храбрости здесь еще больше выражено, так как слово proesce, которое встречается тридцать четыре раза в его рассказе, в большинстве случаев применимо к королю (в двадцати случаях).

Можно сузить анализ, сосредоточившись на случаях употребления proz и proesce применительно к королю, все более и более многочисленных по ходу рассказа, но в то время когда реальные факты этому противоречат. В частности, это характерно для последней части повествования6[802], двух последних тысяч стихов из общих двенадцати тысяч пятисот. Эта часть посвящена последним трем месяцам пребывания Ричарда на Святой земле, с 4 июля по 9 октября 1192 года. К этому моменту король уже принял решение вернуться в Англию и сообщил о нем. Все происходит, как если бы Амбруаз, зная о критике крестового похода и о неудачах экспедиции, хотел их нейтрализовать, чтобы сделать из Ричарда воина, достойного подражанию. Здесь заметно явно выраженное намерение идеологического прославления короля Англии, наделенного всеми качествами рыцаря, свидетельствующими о его достоинствах.

Образцовый воин

Амбруаз, однако, не единственный, кто подчеркивает у Ричарда такие военные достоинства. Большинство хронистов ссылаются, и это может показаться неожиданным в этих условиях, на. то, что посвящение Ричарда в рыцари (королем Франции в 1173 году) упомянуто лишь очень коротко, без единого комментария, только одним Рожером де Ховдендм^7[803]. По поводу посвящения в рыцари его брата Жоффруа Генрихом II, в июле 1178 года, тот же Рожер отмечает, что все сыновья короля Англии хотели военной славы, но Жоффруа в этом случае был на порядок выше, чем его братья:

«Он хотел проявить военную доблесть еще больше, так как знал, что его братья, Генрих, молодой король, и Ричард, граф Пуату, были более знаменитыми благодаря своим подвигам. У всех в голове была только одна мысль: перенести эту славу на тех, у кого было оружие в руках. Они знали, что нельзя проявить боевые искусства в подходящий момент, если не заниматься ими раньше»^8[804].

[781] 28 Guillaume de Poitiers. Gesta Guillelmi ducis. Paris, 1952. P. 40-41.

[782] 29 Gislebert de Mons. Chronicon Hqnoniense. Bruxelles, 1904. P. 59.

[783] 30 Lambert d’Ardres. Chronicon Ghisnesne. Paris, 1855. P. 123, 93.

[784] 31 «E domna c'ab aitai drut ja? / Es monda de to? sos pe?a?». Bertran de Born/ Ed. Gouiran, VII. P. 741.

[785] 32 См. эту точку зрения Flori J. Noblesse, chevalerie et ideologie aristocratique en France d’oil, XI-XIII s. P. 349-382.

[786] 33 Chretien de Troyes, Le roman de Perceval ou le conte de Graal / Ed. et trad. Ch. Mela. Paris, 1990, v. 4856-4860.

[787] 34 Stanesco. Jeux d’errance du chevalier medieval, Leiden, 1988, P. 79-80, не замечает, что первой считалась военная слава, и называет любовь.

[788] 35 Gautier d'Arras, Eracles, Paris, 1976, v. 2527. «Dame qui aime gengleor / Fait de chevalier gougleor / Car cascuns horn pener se soelt / Qu'il soit tels con sa dame voelt».

[789] 36 Geoffroy de Monmouth, Historia regum Britanniae / Ed. N. Wright // The «Historia Regum Britannie» of Geoffrey of Monmouth, I: Bern Burgerbibliothek MS. 568. Cambridge, 1984. (P. 137178 артуровская часть, франц, nep. E. Baumgartner, I. Short. La geste du roi Arthur. Paris, 1993; nep. L. Mathey. Geoffroy de Monmouth. Histoire des rois de Bretagne. Paris, 1993; см. также E. Faral. La legende arthurienne. Paris, 1929; этот текст использован в Wace. Le roman de Brut, v. 10508-10520 (см. также v. 10765-10772).

[790] 37 Payen, Les valeurs humaines chez Chretien de Troyes // Melanges Rita Lejeune. Gembloux, 1969, t. II, P. 1087-1101; Maranini L. Cavalleria e cavalieri nel mondo di Chretien de Troyes // Melanges J. Frappier. Geneve, 1970. T. II. P. 737751.

[791] 38 Histoire de Guillaume le Marechal, v. 2401.

[792] 39 Chretien de Troyes. Eric et Enide / Ed. Roques. Paris, 1981 // Ed. et trad. J.-M. Fritz. Paris, 1992.

[793] 40 См. эту точку зрения Flori J. Mariage, amour et courtoisie dans les lais de Marie de France, Bien Dire et Bien Aprandre, 8, 1990, P. 71-98. Caluwe J. de, Wathelet-Willem J. La conception de l'amour dans les lais de Marie de France; quelques aspects du probleme // Melanges P. Jonin (Senefiance, 7). Paris-Aix-enProvence, 1979. P. 139-158; Wind B. L'ideologie courtoise dans les lais de Marie de France // Melanges M. Delbouille. Gembloux, 1964. T. II. P. 741-748.

[794] 41 См. эту точку зрения Payen J.-Ch. Lancelot contre Tristan: la conjuration d’un mythe subversif (Reflexions sur l'ideologie romanesque au Moyen Age) // Melanges Pierre Le Gentil. Paris, 1973. P. 617-632. Flori J. Amour et chevalerie dans le Tristan de Beroul // Tristan-Tristrant. Melanges en l'honneur de D. Buschinger й l'occasion de son 60e anniversaire, / Ed. A. Grepin, W. Spiewok. Greifswald, 1996 (Wodan, 66). P. 169-175.

[795] 42 Для Ribard, Chretien de Troyes, le chevalier de la charette, Paris, 1972, это одухотворение уже присутствовало в первых романах Chretien de Troyes. Автор развил этот соблазнительный, но проблематический тезис в Du mythe au mystique, Paris, 1995.

[796] 43 Gervais de Tilbury, Otia imperialia, MGH SS 27, частичное изд. Duchesne, Le livre des merveilles. Paris, 1992. P. 157.

[797] 1 Ambroise, v. 12134.

[798] 2 О прилагательном proz к женщине см. Ambroise, v. 819, 994, 1110, 1140.

[799] 3 То, что показывает средняя частота употребления на 1000 строках. У Амбру аза она достигает 84 на 12 353 строк, то есть примерно в 6 раз больше. Анализ словаря Ambroise еще более значительный, чем его собственная концепция.

[800] 4 Venckeleer Т. Rollant li proz. Contribution a l'histoire de quelques qualifications laudatives en Fran^ais du Moyen Age. Lille, 1975; Venckeler T. Faux topos ou faux exemple? (Roland, 1093). De l'interpretation en sdmantique historique // Le monde des heros dans la culture medievale / Ed. D. Buschinger (Wodan, 35), 1994. P. 309-319.

[801] 5 Proz употребляется в 16 случаях из 84, чтобы обозначить короля Англии, особенно в последних двух тысячах стихов, описывающих события, произошедшие после его решения покинуть Святую землю (8 случаев из 16).

[802] 6 8 случаев употребления слова proz, и 9 случаев proesce употребляются относительно Ричарда в стихах от 10353 до 12353.

[803] 7 Hoveden, II, 55.

[804] 8 Hoveden, II, 166.